Сын начальника штаба Гомельского полка народного ополчения Игорь Гринько о пережитом в эвакуации

– Жара была такая же, как и в нынешнем августе, – делится 90-летний ветеран Игорь Гринько. Общаемся в глубине сада у его дома на улице Бочкина, практически там, куда семья возвратилась из эвакуации. – Помнится, мама, Виктория Игнатьевна, учительница русского языка, перед отъездом из Гомеля пришила мне поясок с 300 рублями и проинструктировала. Мол, если вдруг отстанешь, потеряешься, иди на железнодорожную станцию и называй пункт назначения, куда мы движемся. Она боялась растерять нас, что в тот период часто случалось в дороге с беженцами. Почему мы не спешили выезжать? Поступило распоряжение, чтобы семьи партработников эвакуировались не столь рьяно. Кроме того, активно распространялись и разные слухи, дескать, немцы культурная нация, все будет нормально. Лишь когда город наводнили беженцы из Бессарабии – грязные, подпоясанные одеялами женщины, цыганки-молдаванки, и стали говорить о расправах с ними, евреями и представителями других национальностей, активно стало выезжать и еврейское население нашего города.

Путь был долгим. Мой собеседник называет его скорбным. Уезжали налегке. 20-летний брат Валентин после травмы был с загипсованной шеей и плечом, у матери – рюкзак с теплой одеждой и два небольших чемодана с провизией на первое время. Игорь же прихватил свои рогатки и другие игровые безделушки. Ни постельного белья, ни посуды в привычном ее понимании.

Шесть семей расположились со своим скарбом в той полуторке: Гитлины (Рива Моисеевна с детьми Изей, Евой и Верой); жена директора ресторана Беспрозванного с детьми Изей, Геной и Леней; Вера Губина с мужем и 18-летней дочерью; обрусевший немец Ганжель с женой и двумя детьми. Эти фамилии Игорь Александрович запомнил на всю жизнь в те 24 дня пути до города Горького.

Миновали Щорс, а когда подъезжали к Бахмачу, дети уснули (уже после войны, перелопатив массу литературы о Великой Отечественной, пересмотрев, будучи сам военным, сотни карт, собеседник изучил свой тогдашний путь следования). Сейчас Игорь Александрович делится:

– Когда я проснулся, помню, увидел перед собой с десяток вагонов, без паровоза. В некоторых люди. Два шофера, которые доставляли нас, отыскали казавшийся свободным вагон. Да, людей в нем не было, но половина площади занята ящиками, а вторая – моторами. То есть, это стратегический груз, который, по сути, и спас нас.

Перед налетом вражеской авиации на станцию Бахмач вагоны с беженцами успели загнать в тупик. Это значило: не раньше чем через два-три дня можно будет следовать дальше. Люди выбрались из вагона, и на счастье, неподалеку заметили стога сена. Набрали охапки, укрыли толстым слоем груз, легли на моторы и ящики и почувствовали удобство. Было время и умыться в речушке, простирать белье, взять с собой хоть немного воды.

– Не могу и сегодня избавиться от тех эмоций, переживаний, связанных с последовавшей далее антисанитарией. Столько людей передвигалось, всем хотелось жить, не отстать от состава, своих родных. В такой ситуации взрослые люди стали уже не реагировать, не стеснялись ходить в туалет прямо у дороги. Воняло страшно от испражнений людей, мухи летали стаями. В общем, жуть. Не забуду, как отчитывали нас, детей, когда остатки нечистот вносили на своих ботинках или сандалиях в вагон. А по-иному не получалось.

9 или 10 августа на одной из станций Виктория Игнатьевна отправила открытку в Гомель, сообщила пункт назначения – Горький (ныне Нижний Новгород). И это сообщение, как потом узнали, дошло – оккупация еще не началась. Мать, по словам сына, оказалась приспособленной к жизни женщиной. Она помоталась за мужем по гарнизонам. Знала, какой сорвать гриб, какой травой можно подлечиться, предвидела, что может быть впереди. Некоторые же люди и дети умирали во время длительного пути. Хоронили тут же, у дороги, вырыв яму: жара, а сколько придется стоять по ходу следования, было неизвестно.

Можно представить, с каким настроением родным приходилось двигаться дальше.

– Пункт назначения, город Горький, нас, беженцев, почему-то не принимал, хотя людей в эшелоне было уже гораздо меньше: по пути рассредоточились по хозяйствам, – рассказывает Игорь Гринько. – Очень поддерживало нас местное население: выносили к вагонам молоко, сметану, творог, овощи, огурцы, ягоды. Продавали по сносным ценам. Люди рады были сбыть продукцию в жару, холодильников тогда не было. Иногда на остановочных пунктах попадались и организованные пункты питания: стояли бочки с супом – перловым и пшенным, и работник такого общепита разливал первое блюдо, приготовленное на воде. Это тоже спасало. Я нашел жестяную 2,5-литровую банку от повидла. Брат приделал к ней ручку из проволоки. Брали суп на семью, разливали по эмалированным кружкам, пре­дусмотрительно взятым в дорогу мамой, пережившей Гражданскую войну.

Гомельчанам потом последовало указание добираться до порта. Беспрозванные наняли носильщика, а у Гринько вещей всего ничего: два чемодана стали за дорогу легче. Взяли кладь в руки и двинулись в порт. Ждали прихода баржи. Спустя пару дней поплыли 75 километров вверх по Волге, пока добрались до города Чкаловска. Направили гомельчан в льноводческое хозяйство на уборку семян. Расселили по частным квартирам.

Местные, по словам Игоря Александровича, встретили их не особо любезно. Мальчишка должен был идти в четвертый класс. «Скажи что-либо на своем языке!» – озадачили Игоря ровесники. Признался, что белорусского не знает. Потом стали расспросы другие: «Чего бежали?» Последовали и выводы: раз беженцы, значит, евреи. Мальчишка сказал чуть не в слезах, что эвакуировались, а не бежали: отец – командир Красной армии. Помнит, как передергивали фамилии эвакуированных мальчишек: Гикало, Базило, его самого все время дразнили Гринькой. И слова некоторых местных о том, что хлеба и сахара вдоволь нет, потому что «Понаехали тут»… А «понаехавшим» хотелось дружить, общаться с ровесниками, вместе играть, как и в своем довоенном Гомеле. Да и жилось не сытно, по карточкам.

– Однажды я отоварился вместо продуктов жидким мылом, – делится собеседник. – Решил в реке помыть им шевелюру. А оно словно деготь, волосы слиплись в ком. Вот уж мама ругала, отмывала меня травами. Аборигены не бедствовали: жили в своих домах, у них были огороды по 15–20 соток, а то и больше, своя живность в сараях. У нас и картошки вдоволь не имелось. Очень сложный период был, когда хлеб продавали по коммерческой цене, а карточек еще не было.

Отец нашел их в середине января 1942-го и прислал со своим фото и военный аттестат: семья стала получать деньги. Могли купить что-то на базаре. Приобрели и зимнюю шапку, валенки для Игоря. А в июле, когда вышел сталинский приказ «ни шагу назад», Александр Иванович погиб в боях под Сталинградом. В зиму 1942 года семье выделили на колхозном поле пять соток земли. Гринько купили семенной картофель, посадили. Ходили полоть, окучивать, караулили и накопали четыре мешка.

Из эвакуации семья Гринько вернулась в июле 1945 года. Мать как вдова начштаба полка народного ополчения обратилась к руководству города. Их поселили в государственный домик, в котором уже была хозяйка, впоследствии подселили еще двух демобилизованных солдат. Получилось, что на 12 квадратных метрах жили шесть человек.

Игорь продолжил учебу во второй сталинской школе в Гомеле. Потом была армейская служба. В 1950-м, после военного училища, попал на Сахалин, в Уссурийскую десантно-посадочную дивизию, шесть лет командовал там ротой. Женился на сибирячке Нине, выпускнице Томского финансово-экономического института.

С высшим военным образованием, не имея гражданской специальности, Игорь Александрович встретил хрущевскую оттепель. Устроился прорабом на стройку, четверть века отработал, возводя объекты спецстроя, в том числе здание геодезического отряда № 6 на улице Барыкина. Когда пошатнулось здоровье, пошел на Гомельский радиозавод. Поначалу занимался пожарной профилактикой, потом возглавил ДОСААФ предприятия, был отмечен почетным знаком за активную работу: удостоверение подписал трижды Герой Советского Союза маршал авиации Покрышкин.

На радиозаводе Гринько запомнили как активного человека, живо интересующегося многими вещами, постоянно пополняющего багаж знаний. Увлекался нумизматикой, учился в московском открытом университете религиоведения, читал лекции по линии общества «Знание», активно писал в многотиражную газету «Ударный труд». Постепенно, будучи увлеченным собирателем старины, стал экспертом по антиквариату, драгметаллам, возглавил городское общество коллекционеров.

Особая страница жизни Игоря Александровича – интерес к истории Гомельского полка народного ополчения, начальником штаба которого был его отец Александр Иванович Гринько. Эта тема не отпускает и теперь. В областном музее военной славы, да и в личных папках дома хранятся внушительные подборки переписки с архивами, фото, газетных статей, оформлены две мини-выставки. Это вечная связь сына с отцом, с которым хочется неустанно говорить о пережитом.

Разменявший десятый десяток Игорь Александрович поделился секретом своей хорошей физической формы. Он обожает плавать. И даже в Ильин день, в который празднует день рождения мамы, обязательно проплывает запланированные метры в Соже и на озере под Гомелем.

В общем, в этот день у него тройной праздник: как ветеран ВДВ Гринько встречает его в тельняшке.