Он называл женщин «милыми» и строил памятники героям: к памяти Михаила Рычкова

– Добрый день, милая, проходи, пожалуйста, – Надежда услышала звучный голос Михаила Дмитриевича. Порадовалась, что он в хорошем самочувствии. А ведь ему уже десятый десяток, за плечами Великая Отечественная война, контузия. Потом много лет отдал службе в армии в мирное время, работе в системе высшего образования. Последнюю четверть столетия посвятил руководству районной ветеранской организацией.

Надежда, сама уже ветеран-журналист, не впервые переступала порог ветеранской квартиры и слышала обращение применительно к себе: «милая». И никак не могла привыкнуть к нему. Хотя подруга убеждала, что он ко всем женщинам обращается так, и сама она не исключение. Причем такая деталь: ни одна встреча с ветераном у него дома не обходится без чая с тортом – дедуля сладкоежка. Даже продавцы соседних магазинов знают: высокий, статный ветеран всегда выбирает торт с черносливом.

В этот раз Надя захватила с собой коробку шоколадных конфет, кусок халвы, пакет персикового сока. Знала, что занемогла жена Михаила Дмитриевича, любовь всей его жизни. Смутилась, что на обращение «милая» из комнаты выглянула, опираясь на металлический стульчик, супруга хозяина. Показалось, что своими смородиновыми глазами-буравчиками просвечивает Надежду насквозь.

Михаил Дмитриевич занялся встречей гостьи: раздвигал стол, стелил скатерть и салфетки, ставил столовые приборы.

– Мы пообедаем вместе, время уже обедать, – жестом указал Наде место на диване.

И не принял от нее никаких возражений.

После обеда Надежда помогла хозяину убрать со стола и посоветовалась: может, не стоит в этот раз продолжать беседу, ведь хозяйка неважно себя чувствует. «Кира поспит, отдохнет. Мы же не будем транжирить время и побеседуем», – сказал Михаил Дмитриевич.

Надя достала блокнот, ручку, проверила диктофон. Зная, что старик родом из села Великий Двор на Вологодчине, из мест поэта Николая Рубцова, стала расспрашивать бывшего фронтовика о любимых произведениях земляка.

Михаил Дмитриевич слегка призадумался, процитировал: «Люблю я деревню Николу, где кончил начальную школу…» Затем пояснил:

– В Никольском я семилетку оканчивал. Затем в Тотьме продолжил учиться. А село, в котором мы жили, Давыдиха, оно в лесу располагалось, в 250 километрах от железной дороги. Можно сказать, вся наша жизнь в лесу проходила. Собирали ягоды, грибы. Питались натурсырьем… Семью нашу земляки уважали за труд. В сорок первом, когда пришла похоронка на брата, в десятый класс в Тотьму я не пошел. Отец посчитал, что образования хватит. Повестки развозил, дежурил в сельсовете. Нарыдался, милая, когда в один из домов принес похоронки на мужа и сына. А родные еще не знали об этом горе, рыдали по иному поводу: о потере кормилицы-коровы…

Михаил Дмитриевич периодически посматривал на спящую жену, поправлял плед. Потом пригласил Надю пройти в его рабочий кабинет. Увидев на столе массивные альбомы с фотографиями, документами, вырезками газетных

публикаций, гостья поняла, что старик готовился основательно. Стопку венчало огромное фото юных Михаила Дмитриевича и его супруги.

По-вологодски окающий ветеран продолжал:

– Я же на малой родине прожил только восемнадцать, но Вологодчина живет в сердце вместе с вот этими строками Николая Рубцова:

– Этот поэт талантливый, Николай Рубцов, с весьма непростой судьбой, – заметила Надя. – Выходец из вашей сельской глубинки. А вы слышали такие его строки:

– Ой, до чего же просто и как пронзительно, милая…– выдохнул ветеран.

И приступил к рассказу об альбомах. Говорил о том, что все шесть десятков, прожитые в Беларуси, тоже ставшей родной, жил задумкой увековечить своих земляков-великоборцев. Вплотную занялся осуществлением идеи еще в 1986-м.

В Еремине заказал мраморные плиты, на которые нанесены фамилии и имена земляков, отдавших свои жизни в Великую Отечественную войну. Руководитель вологодского колхоза тогда прислал в Гомель машину, чтобы доставить груз. А расстояние-то немалое: 1200 километров! В этом было и уважение к фронтовику, и благодарность за его идею, за патриотизм.

– Вот в этом альбоме фотографии с открытия памятника в нашем Великом Дворе 9 мая 1989 года, – Михаил Дмитриевич поочередно называл имена присутствовавших на митинге. – Теперь, милая, готовлю фотографии для музея, где будет и экспозиция о нашей семье.

Надя снова слегка поежилась от обращения «милая». Слишком личное, слишком теплое слово. Подумала: уж если дедуля называет этим словом не только свою единственную на всю жизнь любимую женщину, видимо, в сердце его немало тепла и доброты ко всей слабой половине человечества. Слышала, что ветеран так обращается и к женщинам в городском совете ветеранов, и в своем районном, которому отдал четверть века, и к директору историко-краеведческого музея. Так что привыкай, Надежда…

Сам собой завязался разговор о русском характере, о жертвенности народа в годы Великой Отечественной войны. Михаил Дмитриевич заметил, что в этом был ему ориентиром отец, председатель колхоза, пожертвовавший 15 тысяч рублей личных сбережений и 75 тысяч рублей от хозяйства на производство танковой колонны от вологодских крестьян. Дмитрия Рычкова тогда наградили почетной грамотой за подписью Верховного главнокомандующего.

– Ваню, старшего брата, забыть не могу, ведь он был для меня таким примером! – с неимоверной грустью в голосе сказал ветеран. – Трактористом Иван работал в леспромхозе, лес вывозил. Ударно трудился: стахановцем стал в двадцать пять лет. Наградили брата велосипедом, а он мне его подарил. Правда, я слегка был причастен к Ванькиным рекордам – сидел у репродуктора и записывал цифры сводок. Потом на велике мчался к брату и сообщал цифры тех, кто его в настоящий момент опережает.

Иван, брат Михаила Дмитриевича, воевал еще в советско-финскую кампанию. Когда грянула Великая Отечественная война, снова был призван. Сражался с фрицами на Калининском фронте, погиб.

– Если б ты знала, милая, сколько я запросов в разные архивы направил, чтобы установить все обстоятельства: где погиб Иван, где упокоен. С юности помнятся отрывки из разговоров взрослых: якобы брат на мине подорвался. Ищу информацию о нем…

Из глубины комнат послышался голос хозяйки, звавшей мужа на помощь.

– Я пойду, милая. Продолжим следующий раз. Многое еще надо рассказать. Знаешь, я теперь, где ни бываю – на встречах со школьниками или со студентами, читаю не только строки Николая Рубцова, но и поэта-фронтовика Николая Рыбалко.

Уже в прихожей Надежда услышала, как Михаил Дмитриевич декламировал:

…После смерти жены он не смог свыкнуться с тем, что нет ее, любимой милой. Долгое еще время на кухне ставил стул для супруги и говорил: «Кира, милая, садись со мной рядом…» Вскоре Михаилу Дмитриевичу выделили путевку в санаторий. В День Независимости Рес­публики Беларусь решил выступить перед отдыхающими. Актовый зал был полон людей, послушать бывшего фронтовика пришли и из соседних корпусов. Ветеран рассказывал, как после Курской битвы участвовал в освобождении украинского города Глухова:

– Из леса мы выходили на прямую, как стрела, железную дорогу. Фрицы оставили засаду – пулеметчика и снайпера, а основные силы – дальше. Как только кто из нас пытается двинуть – пальба. Заместитель комбата подошел ко мне: «Что будем делать?» Я попросил дать мне станковый пулемет. Установил его на огневую позицию. И мы ударили из него по засаде, да так, что снайперу немецкому не до моего взвода стало. А мы тем временем через железку, и по рву вдоль полотна, по-пластунски к вокзалу. А за ним у фрица особых сил не было – несколько машин и мотоциклов. Скомандовал ребятам рассредоточиться и без моей команды не соваться. Немцы словно учуяли наше приближение. В какие-то секунды вокзальные вояки бросились, как мыши, врассыпную к своей технике, и бежать…

Надежда еще не раз бывала в доме ветерана. К нему прикрепили социального работника, и эту заботливую женщину он так же, как и других, тепло окрестил: «милая». К приходу журналистов не изменял традиции чаевничать. И опять Михаил Дмитриевич читал пронзительные своей неприкрытой правдой строки: «И будет так. Неотвратимо будет…»

После каждого общения с фронтовиком Надежда осмысливала его неоспоримое об уходе героического поколения. Как набат бьются в сердце строки: «Запоминайте их, пока не поздно…» Равно как и пронзительное признание Сергея Острового: «Нас все меньше и меньше, мы уходим далече…»

Решила сделать подарок Михаилу Дмитриевичу – перевести стихотворение Николая Рыбалко на белорусский. Получилось легко, словно кто-то свыше водил ее рукой по бумаге: