Чтоб ошибочка не вышла

— Рискну предположить: ваша любимая книга — “100 лет криминалистики” Юргена Торвальда.

Медик-криминалист Виталий Фролов улыбается: “Одна из любимых… Мне ее брат подарил в пору студенчества”. Чувствую — ему не совсем понятна этиология моего интереса к его персоне. Ведь он просто делает свою работу: тридцать лет уже. Между тем, интерес для журналиста — это не обычная болезнь, это — чума: пока дозу информации не получишь — ни за что не поправишься. А то, чем занимается мой визави, лежит за гранью сведений для общего доступа.

Эксперты
с нашего двора
Для кого-то появление на работе в законные девять утра — трудовой подвиг. Виталий Фролов приходит на работу к семи. На час раньше, чем положено. Виталий Михайлович заведует отделением медицинской криминалистики областного управления Государственной службы судмедэкспертиз. Связывалась с ним при подготовке ряда публикаций и “грузила” глупыми вопросами. Во всяком случае настоящему профи они должны были бы, наверное, показаться именно такими. Но ни разу не услышала: “Что вы тут лепечете, дамочка?” Напротив, встретила открытость и готовность доходчиво и обстоятельно разъяснить суть интересующего собеседника момента. Не свысока, без демонстрации собственного превосходства. “Фролов? — переспросила судья областного суда Елена Ткачук, которой я рассказала о своем желании сделать с ним интервью. — О! Отличный специалист, умница! Не боится брать на себя ответственность…”
— Виталий Михайлович, вы всегда знали, что хотите стать криминалистом?
— Вообще-то, хотел поступать на юрфак. Жил я в Поставах — это Витебская область. И как-то у нас во дворе поселился сосед — эксперт. Молодой парень, сразу после мединститута. Мы с ним подружились, и он сказал: “Поступай в медицинский, будешь судебным медиком. Те же следователи вокруг, та же криминалистика…” Еще школьником-старшеклассником я с ним и на места преступлений выезжал, и в морг на вскрытия он брал меня с собой. В итоге в Гродненский медицинский институт поступил с абсолютно оформившимся желанием стать судебным медиком. Интернатуру проходил в Гомеле. Приехал, нашел по адресу бюро судмедэкспертиз. Зашел в кабинет к начальнику, а у него как раз все эксперты сидели — тогда коллектив небольшой был. Меня спросили: “Хочешь стать физико-техником?” Обрадовался, поскольку тяга к радиотехнике была. Но мне пояснили, что это не совсем то, о чем я думаю. Физико-техника — это работа с вещественными доказательствами. Сейчас мы говорим — криминалисты. А раньше по всему Союзу были физико-технические отделения. Я понял, что физико-техники — это обычные эксперты, правда, владеющие дополнительными методами исследования. Стереомикроскопией, к примеру. Работой в крайних лучах: инфракрасном и ультрафиолетовом спектрах… Ну, а после интернатуры мне сказали: “Хочешь быть настоящим экспертом? Поработай в секционном отделе…” И это правильно. Далек бы я был от судебной медицины, занимаясь сугубо криминалистикой…
— Я как-то ненароком подслушала разговор двух сотрудников правоохранительных органов по поводу работы судмедэкспертов. Невдомек им — как это можно постоянно с трупами соприкасаться. Что странно — ведь они-то сами систематически с убийствами сталкиваются. Оказывается, даже для людей с крепкими нервами любовь к этой профессии кажется не совсем понятной…
— Кто-то же должен делать эту работу… И она, кстати, такая же, как любая другая. Настроенность должна быть. Я ведь хотел стать судебным медиком. Между прочим, следственные органы могут любого врача привлечь для исследования тела. И посещение морга для каждого студента мединститута — обязательно. Выбор профессии должен осознанно происходить. А судебные медики — такие же медики, как все остальные. Разве что мы с большей достоверностью можем сделать заключение в каких-то сложных случаях, поскольку чаще с ними соприкасаемся. Механизмы образования тех или иных повреждений нам известны более чем кому-либо из коллег-экспертов, хотя общими методиками владеют все. В случае, например, ДТП с летальным исходом я только лишь по материалам уголовного дела могу сказать, какие повреждения в данном случае могут быть. С какой стороны был наезд, и имел ли место переезд. Каков характер перелома ребер и по каким линиям. И объяснить могу — почему…
— Скажите, чувство жалости к человеку, который не так давно был живым, во время вскрытия возникает?
— Конечно. Особенно, если это ребенок. Молодых людей, девушек очень жаль, которые уходят из жизни из-за неразделенной любви.
— Суицид чаще всего каким образом происходит?
— Через повешение. Бывает, прыгают с высоты, разбиваются… Отравление — это у девушек чаще...

Колесо, 2 пули
и 13 ножей
— А вот если честно — бывали ситуации, когда следствие оказывало на вас давление? Например. Есть полная уверенность, что подозреваемый виновен, но вот с вещдоками как-то не стыкуется… Не просили вас дать такое заключение, чтобы, скажем так, сгладить это досадное недоразумение?
— Честно? Ни разу за тридцать лет. Напротив. Был случай, когда результаты экспертизы опровергли доводы cледствия. В ДТП погиб человек. Накануне он с товарищем ехал в машине: оба пьяны были вусмерть. Утром водитель пошел искать свой автомобиль, а нашел труп. Сказал, что ничего не помнит и не отрицает, что мог совершить наезд. Вот вам и признательное показание. Проводя экспертизу, я в инфракрасных лучах нашел следы протектора. Попросил следователя: “Сними отпечатки колеса — не экспертиза будет, а конфетка!” Он их откатал и принес. Смотрю, а там даже близко никакого сходства нет! Он другие колеса откатал. Говорю: “И эти не идут!” Только с третьей попытки были найдены колеса к грузовику конкретной марки, который мог совершить наезд. Но к автомобилю подозреваемого они никакого отношения не имели.
— Вы помогаете следствию собирать доказательную базу. Можете еще о каких-нибудь экспертизах рассказать?
— Много лет назад сотрудник милиции застрелил девушку. По пьяной лавочке, что называется. Пояснил, что она выкручивала ему руку, пытаясь отнять пистолет, и на курок он нажал случайно. Мне предоставили кожный лоскут с головы жертвы со следами повреждения и орудие убийства. Я сходил в управление милиции, где с разных дистанций была произведена серия экспериментальных выстрелов из этого пистолета, и установил, что по всем показателям эта история ни в какие рамки не укладывается. Подозреваемый ознакомился с результатами экспертизы и признался, что на самом деле все было не так, как он рассказал вначале.
Еще один огнестрел. Человек был ранен в голову из самодельного пистолета-авторучки, после чего поступил в больницу, где и скончался. Его друг рассказал, что он сам себя травмировал. Мне прислали авторучку, серию патронов и опять же кожный лоскут, на котором я нашел следы копоти. После экспериментальных выстрелов я доказал, что погибший не мог себя ранить. Физически это было невозможно — длины руки не хватало. Так и оказалось — он получил смертельное ранение из-за неосторожности своего приятеля, который любил поиграть с самодельным пистолетом.
— Что вы испытываете, когда приступаете к очередной экспертизе?
— Живой интерес. Бывают экспертизы, которые действительно приносят чувство удовлетворения. Как-то по одному делу проходило тринадцать ножей. Исследовав одежду потерпевшего, исключил все. А ведь это сложнее, чем не исключить…
— Почему?
— Дело в том, что одежда не такой хороший следовоспринимающий объект, как, например, реберный хрящ. Когда он пересекается, там остаются трассы — валики и бороздки. Каждый нож при большом увеличении похож на маленькую пилу. Только длина и высота зубчиков разные. Каждый зубчик оставляет свой след. Это как отпечаток пальца. И если сделать экспериментальные повреждения и сравнить — можно найти такое совпадение, от которого никуда не деться. Применяется специальная масса, та же, что в стоматологии, которая режется как мармелад и на ней замечательные следы остаются. Все фотографируется в одном масштабе и сравнивается путем совмещения.
С тканью гораздо сложнее, поскольку она растяжима. Поэтому судим по длине повреждения, изучаем свойства концевых отделов со следами действия обушка. Дело в том, что обушок ножа в сечении П-образный. Бывает, что углы прямые. Бывает — один острый. Одно из ребер обушка может быть выражено хуже, другое — лучше. И на одежде такое ребро вызывает дополнительные повреждения. Можно сказать, что этот нож подходит. Но дело в том, что и другой нож такой же формы может такие же повреждения причинить. Тогда мы даем заключение, что этот нож может подойти, равно как любой другой, имеющий такие же конструктивные особенности. Но когда при эксперименте видишь ярко выраженные повреждения, причиненные одним из ребер обуха, а в подлинном cлучае такого нет, — тогда становится ясно, что этот нож должен быть исключен.
— Вы производили экспертизу по делу светлогорского маньяка, когда нужно было идентифицировать останки троих мальчиков. Известен такой способ идентификации, как метод Герасимова. Но вы говорите, если по этому методу восстановить лицо и сравнить
с прижизненной фотографией умершего, то сходство будет весьма отдаленным…
— Сейчас с идентификацией проще — есть геномная экспертиза, у которой очень высокий процент достоверности. Раньше мы совмещали прижизненную фотографию с черепом жертвы. Что же до метода Герасимова — смотрите сами (Виталий Михайлович принес книгу по криминалистике — прим. авт.). Вот на снимках лица, восстановленные по этому методу, а вот прижизненные фото. Сложно угадать здесь одних и тех же людей. Но, тем не менее, Герасимов в свое время получил за этот метод Сталинскую премию.

Криминалисты —
это хорошо!
— Бывали ситуации, когда результаты сделанной вами экспертизы давали в руки правосудия самую главную улику?
— Опять же много лет назад произошло убийство. В ходе следствия изъяли три ножа. Два я исключил сразу. Было три подозреваемых, остался один. Меня по просьбе, кстати сказать, обвиняемого пригласили в суд. Там я объяснил, что нож только с виду такой ровный. Но во время заточки камень — абразив — выбивает щербинки. И тут обвиняемый вдруг произнес: “Так ведь нож новый был!” Решил, что я полагаю, будто это он его заточил. Но не учел того, что есть ведь еще и заводская заточка. Вот так он и прокололся — взял и сам себя дополнил…
— Все помнят о жуткой трагедии многолетней давности, когда санитарка морга сошла с ума и устроила резню. Тогда сотрудник ваш погиб. Экспертизу вы производили?
— Нет. Все экспертизы делали наши коллеги из Могилева. И я считаю — это оправдано. Не должно быть предвзятости. Ведь когда речь идет о людях, с которыми много лет проработал рядом, как ни старайся, сложно быть абсолютно отстраненным…
— После этого случая вам не захотелось поменять профессию? Мало ли — вдруг еще у кого-то проблемы с психикой возникнут.
— И мыслей подобных не было. С чего вдруг? Всякое случается — может и кирпич на голову упасть. А что до психики — все мы со странностями.
— А у судебных медиков странностей не больше?
— Я бы не сказал…
— Вы суеверный человек?
— Нет.
— А в душу верите?
— Это философское понятие. Как эксперт я могу сделать заключение, только когда руками что-то потрогаю. Общеизвестен эксперимент, когда к кровати агонизирующего больного подключили высокочувствительные датчики. После остановки сердца оказалось, что он потерял в весе. Кто-то может сказать, что это душа покинула тело.
— То есть, вас этот эксперимент ни в чем не убедил?
— Разве что в наличии какой-то энергии.
— За тридцать лет ни разу не пожалели о выбранной профессии?
— Наоборот. Студентам всегда говорил о ее преимуществах.
— Не обидно, что все лавры достаются следствию, а эксперты остаются в тени?
— Так и должно быть. Ведь основную работу следователи делают. Все поле непаханое — это их. Пришли, сказали “спасибо” — и я доволен.
— По телевизору часто показывают, как к криминалисту приходят следователи и просят поскорее сделать экспертизу, а тот тихо посылает их по известному адресу. Говорит: “У меня куча дел, так что — в очередь…” Знакома вам такая ситуация?
— Следователи на самом деле часто приходят с такой просьбой. Если вижу, что дело серьезное и все сроки горят — что-то откладываю, а что-то делаю побыстрей. Мы же в одной связке работаем.
— Что для вас как профессионала самое смешное в детективном кино?
— Время наступления смерти. Есть, конечно, методики, которые достаточно достоверно позволяют установить ее давность в пределах нескольких часов. И то, если немного времени прошло. Но когда говорят, что смерть наступила, к примеру, в двенадцать часов двадцать три минуты — это вызывает улыбку, невзирая на весь драматизм тех событий, которые разворачиваются на экране. Нам родственники умерших, кстати, иной раз претензии предъявляют. Мол, вы пишете “сутки-полтора”, а в кино точное время называют.
— Но ведь при подготовке к съемкам любого такого фильма присутствуют консультанты…
— Что-то я ни разу не видел, чтобы в титрах промелькнула фамилия эксперта-криминалиста. А вот когда главный консультант — генерал-майор милиции или начальник какого-нибудь Краснознаменного военного округа: это да!
— Ваша дочь работает вместе
с вами. У вас — семейная династия?
— Династия — это когда внуки ту же профессию выберут. А дочь я не уговаривал по моим стопам идти. Она сама сказала: “Папенька, я буду работать только у тебя!”

Дела семейные
Вообще-то, дел на самом деле никаких нет. У Фролова — дружная семья. Супруга Вера Николаевна — детский врач-офтальмолог. С ней Виталий Михайлович в институте познакомился. Сын Дмитрий — юрист. Дочь Евгения (она же — эксперт Фролова) по поводу своей профессии шутит: “Отягощенная наследственность!” На работу она частенько вместе с отцом идет — по дороге обсуждают важные для них, а для остальных — текущие рабочие моменты. Есть у Виталия Фролова и трое внуков. Мальчик, которого зовут Вальдемар, и две девочки. У старшей — Маши, по словам дедушки, математический склад ума. А фото младшей внучки Софийки (абсолютной, кстати, копии Евгении) — заставка у дедушки на компьютере. Наверное, глядя на этот снимок, Виталию Михайловичу легче делать свою работу. Такую сложную и такую важную. Никак нельзя, чтобы ошибочка вышла…
Лара Навменова