Словечанский смерч

20 апреля сотрудники управления Комитета государственной безопасности Республики Беларусь по Гомельской области отметят годовщину создания своего подразделения, образованного в 1919 году. За многолетнюю историю чекистами были расследованы сотни сложнейших уголовных дел. Одно из них — дело о зверских расправах с мирными жителями Ельского района, учиненных летом 1942 года карателями Словечанской полиции.

21 июля 1942 года.
Из доклада взводного вахмистра жандармерии Эриха Доберса:
“Согласно приказанию Главного отдела г. Коростень была выделена команда для проведения карательных мероприятий в районе северо-западнее Ельска. Команда, вооруженная двумя пулеметами, двумя автоматами и карабинами, выступила вечером 17 июля в направлении Ельска. В 3.00 мы прибыли на сборный пункт — жандармский пост Словечанской полиции. По прибытию руководителя карательной экспедиции — начальника отдела оберлейтенанта Кольморгена, мы направились в сторону деревни Ново-Высокое. Ровно в пять часов здесь начались карательные мероприятия. Деревня была окружена и после того, как семьи шуцманов спасли свое имущество и были направлены на переселение в Ельск, мы зажгли село. Население было уничтожено. Подобным образом поступили с деревней Старо-Высокое, Николаевка, Павловка, Верхи…
18 июля в 16.00 команда свое задание выполнила и мы прибыли в Коростень без всяких происшествий.
Карательная экспедиция состояла из 120 жандармов, латышской полиции и шуцманов…”.

Тот рапорт был случайно обнаружен в Центральном архиве старшим уполномоченным УКГБ при Совмине БССР по Гомельской области Петром Далбой в 1968 году, когда он прибыл в Москву в поисках архивных документов по совершенно другому расследуемому делу. Сведения о расправе с мирными жителями ряда деревень Ельского района заинтересовали чекиста. А также то обстоятельство, что в уничтожении советских граждан принимали участие так называемые “шуцманы” — такие же советские граждане, ставшие предателями и поступившие на службу в полицию. Так началось расследование громкого в конце 60-х годов прошлого столетия дела о Словечанской полиции.
К осени 1968 года стали известны имена десятерых карателей, принимавших непосредственное участие в расправе над мирными жителями: Н. Л. Трофимов, Н. В. Колбасин, Н. И. Петрович, И. Ф. Некрашевич, Н. И. Шевко, А. В. Коваленко, Г. В. Воробей, В. В. Чиж, А. М. Антропов и Ф. А. Малиновский. Эти люди хорошо помнили о своих злодеяниях, несмотря на то, что после войны прошло уже немало лет, они спокойно жили и работали в разных регионах СССР. Бывшие каратели в подробностях рассказывали на следствии о том, что творили.
Оставшись проживать на оккупированной немецко-фашистскими захватчиками территории, все они поступили на службу в Словечанскую полицию. Состояв на службе у врага, они были вооружены, получали обмундирование и все другие виды довольствия. Под руководством нацистских военных преступников проводили активную карательную деятельность против советских людей.
Поводом для карательной операции 18 июля 1942 года послужил разгром партизанами несколькими днями ранее жандармского поста в деревне Ремезы, во время которого было убито трое жандармов и пятеро тяжело ранены. Расправа над жителями близлежащих деревень стала местью. Участвуя в этом злодеянии, служащие Словечанской полиции совместно с полицейскими латышского батальона расстреляли мирных жителей деревень Ново-Высокое, Пример, Старо-Высокое, Николаевка, Верхи и Павловка, а деревни полностью сожгли. Пронеслись, как смерч, в течение нескольких часов, уничтожив около пятисот человек. Всего же 18 и 19 июля было расстреляно и сожжено около тысячи мирных граждан.
В конце сентября 1943 года каратели Трофимов и Коваленко ушли в партизанский отряд. Остальные же предатели еще какое-то время служили в разных частях немецкой армии, а затем бежали на Запад, где и были захвачены советскими войсками. При прохождении государственной проверки бывшие каратели скрыли совершенные ими преступления за время службы у врага, причем Шевко до ареста скрывался под вымышленной фамилией Дуганов.
Воробей в 1946 году был осужден особым совещанием при МВД СССР, а Малиновский в 1949 году Военным трибуналом войск МВД Гомельской области к различным срокам лишения свободы. Однако в связи с тем, что факты карательной деятельности и личного участия в расстрелах советских граждан им в вину тогда не вменяли, решения судебных органов по их уголовным делам в 1968 году были отменены по вновь открывшимся обстоятельствам.
Во время расследования уголовного дела, составившего 17 томов, было опрошено около 70 свидетелей. Среди них не только советские граждане, чудом уцелевшие во время расправ, но и сослуживцы карателей, полицейские латышского батальона. Ход следствия и судебного процесса широко освещался на страницах как белорусских, так и центральных газет. Поэтому в Гомельский областной суд шли письма от жителей области и других регионов СССР, которые резко осуждали зверства карателей и просили для них самого сурового наказания.
3 февраля 1969 года судебная коллегия по уголовным делам Гомель-ского областного суда вынесла приговор, по которому признала всех десятерых виновными в измене Родине. Петрович, Некрашевич и Чиж были приговорены к высшей мере наказания — расстрелу, остальным были назначены различные сроки лишения свободы: от семи до пятнадцати лет.
Обвиняемые, хотя и признали свою вину и заявляли о полном раскаянии, с приговором не согласились, посчитав его чрезмерно суровым. Так, Некрашевич в своей кассационной жалобе писал: “В 1941 году мне сказали, что если я не пойду служить в полицию, то буду направлен в лагерь для военнопленных, где расстреляют меня и всю семью. Я струсил и согласился служить в полиции. В тот момент я не представлял себе, что мне придется быть исполнителем самых гнусных преступлений оккупантов — участвовать в расстрелах советских граждан…”.
Все кассационные жалобы, а также прошения о помиловании троих приговоренных к высшей мере наказания были отклонены. Спустя почти тридцать лет возмездие свершилось.

“Казалось, что мы обречены”


• Из воспоминаний Моисея Мороза 1882 года рождения.
  В 1942 году — житель д. Ново-Высокое:
  “Ранним утром в нашу деревню прибыл на грузовиках карательный отряд. В это время я и моя семья уже проснулись. Жена подоила корову, и нужно было гнать ее на пастбище. Когда я вышел на улицу, то увидел, что несколько домов в конце деревни горят, оттуда же слышались выстрелы. Я решил, что будут сжигать всю деревню и поэтому начал спасать вещи и продукты питания. Взяв бочку с мукой, я направился в огород, однако меня заметил каратель и выстрелил из винтовки. Но пуля в меня не попала, а пробила бочку с мукой. Упав в рожь, я лежал там около часа. Затем стрельба прекратилась. Я увидел, как каратели цепью направились в соседнюю деревню Пример.
  Я вернулся домой. Мой дом и вся деревня были сожжены. Тела 15-летнего сына Адама, невестки Елены и ее трехлетнего сына Васи лежали на моей усадьбе возле сгоревших по-строек. В отчаянии я побежал в сторону Примера, где стояли грузовики с карателями. Подбежав к одному из них, офицеру в немецкой форме, я сказал: “Раз убили сына, убейте и меня”. Он ответил: “Твоих односельчан убивают свои”.
  Моя жена чудом осталась жива, и мы вместе с ней и двумя оставшимися внуками и дочерью Евой уехали в Ельск. Недели через две вернулись в сожженную деревню и закопали трупы односельчан. Лично я обнаружил 25 тел. Все эти люди во время расправы пытались бежать из деревни, но были убиты карателями в оцеплении”.
  
  
• Из воспоминаний Надежды Козинцевой 1926 года рождения.
  В 1942 году — жительница д. Пример:
  “В то утро, выгнав скот на пастбище, я вместе с матерью и братом Владимиром находилась на окраине деревни. Мы заметили, что Ново-Высокое горит и слышны выстрелы, а в направлении нашей деревни один за другим на небольшом расстоянии шли каратели. Один из них направился к нам и, показав рукой в сторону деревни, сказал: “Да хаты!”. Он привел нас в деревню, где около одного из сараев было собрано около 20 моих односельчан, в их числе женщины, дети. Казалось, что мы обречены. Всех нас стали заталкивать в сарай. Рядом с ним был другой сарай, а между ними небольшой проход. Находившийся в толпе обреченных молодой парень Лукьян Сосновский бросился бежать в этот проход. За ним еще одна односельчанка и я. Каратели открыли по нам стрельбу. Женщина была убита в метрах ста от сарая, а мне удалось бежать. Я слышала, как надо мной свистели пули, но ползком добралась до посевов ржи и там спряталась.
  Когда я вернулась в деревню, то увидела, что в сарае было сожжено больше двадцати человек, в том числе мои мать и брат…”.
  
  
• Из воспоминаний Максима Дыбчука 1892 года рождения.
  В 1942 году — житель д. Старо-Высокое:
  “Когда в деревне увидели, что горит Ново-Высокое, в нашей деревне началась паника. Многие жители хотели убежать в лес, другие же советовали оставаться, так как ничего страшного не будет. Если и придут немцы в нашу деревню, то только сожгут дома, а жителей не тронут. Многие поддались этим советам и остались в деревне. Затем я увидел, что загорелась деревня Пример и оттуда тоже была слышна стрельба. Видя надвигающуюся опасность, я своих троих младших сыновей отправил в лес. Сам же залез на крышу дома и увидел, что из Примера в нашу деревню едут грузовые автомашины. Я взял своего 14-летнего сына Ивана и с ним убежал из деревни. Отбежав метров 150, мы спрятались во ржи. Минут через десять сын, поднявшись, осмотрелся и сказал, что прямо на нас цепью идут каратели. Бежать уже не было возможности. И тут к нам подошел один каратель. Он спросил, почему я в поле и не партизан ли я. Ответил, что нет. Нам приказали возвращаться в деревню. Вместе с сыном мы пошли обратно вдоль цепи. Когда мы уже подходили к деревне, раздалось два выстрела в спину. Одна пуля попала мне в бок, а вторая разорвала сыну живот. Он просил у меня помощи и воды. Я дополз до ямы, зачерпнул ботинком воды, дал попить, и Иван умер. Я пошел в ту сторону, куда отправил других сыновей, однако, обессилив, пролежал в поле за деревней долгое время. Вечером я нашел тела своих сыновей. Они лежали в разных местах примерно в 500 метрах от деревни…”.
  
  
• Из воспоминаний Василия Козинцева 1935 года рождения.
  В 1942 году — житель д. Верхи:
  “Мне тогда было восемь лет, но я до сих пор помню весь пережитый ужас. В то утро мы увидели, что горят соседние деревни, многие жители стали собирать вещи и уходить в лес. Мой отец Николай погрузил на подводу меня, сестер, мать и также отвез в лес. Некоторое время мы прислушивались к тому, что происходит в деревне. Поскольку там было тихо, многие решили вернуться. Вернулись и мы с отцом. Мы пришли к дому Николая Гуда на краю деревни, возле которого уже собралось большое количество жителей. Там же был и староста. Стоял стол с хлебом и иконами. Все наблюдали за дорогой.
  Вскоре показались автомашины. Все люди, ехавшие в них, были с винтовками, а с машины сняли пулемет на ножках. Один из карателей позвал старосту и спросил, все ли жители собрались, и приказал созвать всех. Другой каратель выстрелил в спину старосте и убил его. Остальные стали теснить собравшихся жителей к глухой стене дома и открыли по ним огонь из винтовок. В этот момент я находился в толпе жителей, но был возле самого края дома. Как только началась стрельба, рядом со мной упала женщина, и я резко бросился за угол стены дома и спрятался за противоположной стороной около небольшой пристройки.
  Когда стрельба прекратилась, я вы-глянул из пристройки и увидел, что каратели трупы расстрелянных затаскивали в сарай. Я со страха забился в угол между домом и пристройкой. Что происходило дальше, не видел…”.
  

Елена АЛЕНЧЕНКО