Да святится имя ее
- 1724
- 11:12
- 24.01.2008
Поделиться
Минул год с того дня, как ушла из жизни наша мама. И мы, пятеро взрослых ее детей, стали круглыми сиротами. Наполовину мы осиротели намного раньше. Я с братом Славой — в суровом 1943 году, когда наш отец погиб в партизанском отряде. Младшие сестры и брат, послевоенные, от второго брака мамы, остались без отца почти сорок лет назад.
Сердце и разум никак не могут смириться, что мамы нет с нами. Память моя хранит ее живой. Такой, какой я видел за свою некороткую уже жизнь и в радости, и в горе гораздо больше, чем мои братья и сестры. Потому что я старший ее сын, первенец. В памяти довоенного детства мама моя очень молодая и необыкновенно красивая, веселая и счастливая. Отец, зоотехник райземотдела, много разъезжал по району. И когда возвращался домой, квартира наша наполнялась бурной радостью от того, что все мы вместе.
Впервые горе ворвалось в нашу семью тогда, когда в автомобильной катастрофе, в которую попали мы все, погибла моя десятимесячная сестричка. Запечатлелось в памяти: мама, вскинув в отчаяньи неповрежденную руку, рыдая, бежит от опрокинувшейся в кювет полуторки к шоссе, на котором лежит окровавленное тельце дочери. В тот предвоенный год маме было чуть больше двадцати.
Война началась для нас с обстрела Старых Дорог самолетами с крестами на крыльях. Их в небе было много, и обстреливали они город мимоходом. В семье у нас ждали пополнения, поэтому отец, примчавшийся из района, решил перевезти нас на подводе в свою родную деревню на Кличевщине, а потом решать, как определиться самому. Но под Бобруйском нас нагнала вражеская танковая колонна, путь через Березину был отрезан. Так мы оказались на оккупированной территории, в родной деревне мамы.
Улица брала начало от автомагистрали, по которой непрерывным потоком шла фашистская техника. Зайдя в деревню, фашисты первым делом устроили облаву на мужчин. Отцу удалось убежать, а тринадцать сельчан были расстреляны из пулеметов, когда убегали огородами. На моих глазах забирали семью белорусского писателя Михася Лынькова, приехавшую в деревню к сестре Анне Тихоновне на лето.
Осенью мама подарила мне братика Славу. Отец ушел в партизан-ский отряд. Жизнь мамы была наполнена тревогой за отца, за нас двоих. В дом то и дело врывались и куражились в пьяном угаре полицаи. Несколько раз мама с односельчанкой, тоже женой партизана, ходила по округе опознавать убитых партизан (“а вдруг мой...”).
Помню, как арестовывали маму, как и других партизанских жен, полицаи. Когда женщин подвезли на крытой машине к нашему дому, разрешив маме попрощаться и взять с собой теплые вещи, Славик, которому шел второй год, обхватил маму за ноги и хохотал, несмышленыш. Мама заливалась горючими слезами, голосили набежавшие родственницы.
Узнав об аресте мамы, отец решил забрать нас к себе в отряд. Сам за нами он не мог пойти, выслал группу партизан. Увидеть отца нам не довелось — пока нас доставляли в партизанскую зону, отец погиб при налете вражеских самолетов. Мама узнала об этом в Германии, когда после концлагеря работала у бауэра. Сколько слез выплакала она! Все успокаивали ее, даже хозяйка, жена бауэра. Она, как рассказывала мама, так и называла ее — та молодая красивая русская, которая все время плачет.
После освобождения территории, где мама была в неволе, домой отпускали не сразу. Родственники, которым она написала оттуда, сообщили, что Слава умер в доме ребенка, а обо мне сведения были противоречивыми. Вернувшись в родную деревню, она продолжила поиск. Получив ответ из Поддобрянского спецдетдома (для детей погибших партизан), она приехала за мной. Когда с криком “Сынок!” мама кинулась ко мне, я отвел рукой ее и сказал, что это не моя мать и я не поеду с ней. Оказывается, образ матери за годы разлуки изменился. И поэтому я не узнал ее. Мама, плача, все рассказывала и рассказывала мне о нашей довоенной жизни, о жизни в оккупации, о всем, что с нами произошло, о родственниках. Да, все было, как я помнил. Преодолев сомнения, я согласился ехать с ней.
Вернувшись в деревню, в дом родителей мамы, я узнал все и всех. И на всю жизнь осталось в душе чувство вины перед ней — как я мог ее забыть? Но мамой тоже не сразу стал называть, пока это святое слово само не вырвалось в разговоре с ней. И вновь слезы радости хлынули из ее глаз.
Когда приехал в дом отчим, мама очень переживала, как сложатся у нас отношения. К отчиму я долго обращался на “вы”, иногда вырывалось “дя...” — и слово оставалось незаконченным. И мать часто, когда оставались наедине, спрашивала: “Трудно тебе, сынок?” Когда отчим своим по-отцовски теплым отношением заслужил этого, я как-то на перроне вокзала, уезжая в гости, произнес “папа”. Мама с благодарностью обняла меня.
Где бы я ни был — и когда учился в России, и когда работал в Киргизии, и когда служил в армии, и когда снова жил и работал в Средней Азии, после чего вернулся в Беларусь, — постоянно ощущал ее тревогу и волнение. Помню ее постоянно хлопотливой, спешащей от дома к работе и в обратном направлении, не высыпающейся. Особенно после смерти отчима, когда ей одной выпало решать, как накормить, одеть, обуть, выучить детей.
... Переехав из Ташкента в Гомель, я стал наводить справки о судьбе поддобрянских детдомовцев, в первую очередь своего лучшего друга Женьки Иванова. В процессе поиска решил проверить записи о брате своем Славе. Убедившись, что запись о нем в книге дома ребенка запутанная — то ли умер, то ли усыновлен, продолжал искать истину, обходя улицы Залинейного района. Оказалось, что брат жив-здоров, вырос в другой семье под другой фамилией. До того, как встретиться со Славой самому, чтобы убедиться, что это именно он, я готовил маму осторожно, дипломатично. Как ни готовил, а вырвался у нее крик отчаянья, когда Слава не позволил обнять себя, а прижал взметнувшиеся руки ее к своей груди и повторял: “Вот и хорошо. Вот и хорошо. Вот и я, живой”. Провожая нас на вокзале, Слава просил понять, почему он не мог позволить дать волю чувствам. Ведь из кухни смотрела та, которая выходила его, болезненного после партизанской зоны и полуголодной жизни в освобожденном Гомеле, вырастила его, и которую он по праву называл мамой.
Проявив терпение и выдержку, мы дали Славе возможность осмыслить происшедшее, прийти в себя. А вся округа была взбудоражена новостью, что через 24 года нашелся сын комиссара партизанского отряда, который считался умершим. Были и злые языки — нашелся-то нашелся, а вот не едет к матери, не хочет видеть. Сколько же было радости маме в награду за терпение ее, выдержку, когда Слава ворвался в ее дом, примчавшись с другом-сослуживцем!
Сколько затем было этих встреч — не перечесть. Потом я переехал в Гомель из Калинковичей, жили мы, братья, дружно, часто встречались. Приезжала и мама погостить. Затем и сама стала гомельчанкой.
Уходила мама тяжело, испытывая муки от своих многочисленных болезней, навалившихся особенно в последние годы. Через несколько месяцев умер и Слава. За поминальным столом кто-то произнес: “Забрала мама его с собой”.
Наследство у мамы осталось богатое — четверо детей (со Славой было пятеро), десять внуков и семь правнуков. Они и продолжат ее земные дела, сохраняя ее светлый образ и передавая эстафету памяти из поколения в поколение.
Анатолий ИЛЬИНЧИК
Сердце и разум никак не могут смириться, что мамы нет с нами. Память моя хранит ее живой. Такой, какой я видел за свою некороткую уже жизнь и в радости, и в горе гораздо больше, чем мои братья и сестры. Потому что я старший ее сын, первенец. В памяти довоенного детства мама моя очень молодая и необыкновенно красивая, веселая и счастливая. Отец, зоотехник райземотдела, много разъезжал по району. И когда возвращался домой, квартира наша наполнялась бурной радостью от того, что все мы вместе.
Впервые горе ворвалось в нашу семью тогда, когда в автомобильной катастрофе, в которую попали мы все, погибла моя десятимесячная сестричка. Запечатлелось в памяти: мама, вскинув в отчаяньи неповрежденную руку, рыдая, бежит от опрокинувшейся в кювет полуторки к шоссе, на котором лежит окровавленное тельце дочери. В тот предвоенный год маме было чуть больше двадцати.
Война началась для нас с обстрела Старых Дорог самолетами с крестами на крыльях. Их в небе было много, и обстреливали они город мимоходом. В семье у нас ждали пополнения, поэтому отец, примчавшийся из района, решил перевезти нас на подводе в свою родную деревню на Кличевщине, а потом решать, как определиться самому. Но под Бобруйском нас нагнала вражеская танковая колонна, путь через Березину был отрезан. Так мы оказались на оккупированной территории, в родной деревне мамы.
Улица брала начало от автомагистрали, по которой непрерывным потоком шла фашистская техника. Зайдя в деревню, фашисты первым делом устроили облаву на мужчин. Отцу удалось убежать, а тринадцать сельчан были расстреляны из пулеметов, когда убегали огородами. На моих глазах забирали семью белорусского писателя Михася Лынькова, приехавшую в деревню к сестре Анне Тихоновне на лето.
Осенью мама подарила мне братика Славу. Отец ушел в партизан-ский отряд. Жизнь мамы была наполнена тревогой за отца, за нас двоих. В дом то и дело врывались и куражились в пьяном угаре полицаи. Несколько раз мама с односельчанкой, тоже женой партизана, ходила по округе опознавать убитых партизан (“а вдруг мой...”).
Помню, как арестовывали маму, как и других партизанских жен, полицаи. Когда женщин подвезли на крытой машине к нашему дому, разрешив маме попрощаться и взять с собой теплые вещи, Славик, которому шел второй год, обхватил маму за ноги и хохотал, несмышленыш. Мама заливалась горючими слезами, голосили набежавшие родственницы.
Узнав об аресте мамы, отец решил забрать нас к себе в отряд. Сам за нами он не мог пойти, выслал группу партизан. Увидеть отца нам не довелось — пока нас доставляли в партизанскую зону, отец погиб при налете вражеских самолетов. Мама узнала об этом в Германии, когда после концлагеря работала у бауэра. Сколько слез выплакала она! Все успокаивали ее, даже хозяйка, жена бауэра. Она, как рассказывала мама, так и называла ее — та молодая красивая русская, которая все время плачет.
После освобождения территории, где мама была в неволе, домой отпускали не сразу. Родственники, которым она написала оттуда, сообщили, что Слава умер в доме ребенка, а обо мне сведения были противоречивыми. Вернувшись в родную деревню, она продолжила поиск. Получив ответ из Поддобрянского спецдетдома (для детей погибших партизан), она приехала за мной. Когда с криком “Сынок!” мама кинулась ко мне, я отвел рукой ее и сказал, что это не моя мать и я не поеду с ней. Оказывается, образ матери за годы разлуки изменился. И поэтому я не узнал ее. Мама, плача, все рассказывала и рассказывала мне о нашей довоенной жизни, о жизни в оккупации, о всем, что с нами произошло, о родственниках. Да, все было, как я помнил. Преодолев сомнения, я согласился ехать с ней.
Вернувшись в деревню, в дом родителей мамы, я узнал все и всех. И на всю жизнь осталось в душе чувство вины перед ней — как я мог ее забыть? Но мамой тоже не сразу стал называть, пока это святое слово само не вырвалось в разговоре с ней. И вновь слезы радости хлынули из ее глаз.
Когда приехал в дом отчим, мама очень переживала, как сложатся у нас отношения. К отчиму я долго обращался на “вы”, иногда вырывалось “дя...” — и слово оставалось незаконченным. И мать часто, когда оставались наедине, спрашивала: “Трудно тебе, сынок?” Когда отчим своим по-отцовски теплым отношением заслужил этого, я как-то на перроне вокзала, уезжая в гости, произнес “папа”. Мама с благодарностью обняла меня.
Где бы я ни был — и когда учился в России, и когда работал в Киргизии, и когда служил в армии, и когда снова жил и работал в Средней Азии, после чего вернулся в Беларусь, — постоянно ощущал ее тревогу и волнение. Помню ее постоянно хлопотливой, спешащей от дома к работе и в обратном направлении, не высыпающейся. Особенно после смерти отчима, когда ей одной выпало решать, как накормить, одеть, обуть, выучить детей.
... Переехав из Ташкента в Гомель, я стал наводить справки о судьбе поддобрянских детдомовцев, в первую очередь своего лучшего друга Женьки Иванова. В процессе поиска решил проверить записи о брате своем Славе. Убедившись, что запись о нем в книге дома ребенка запутанная — то ли умер, то ли усыновлен, продолжал искать истину, обходя улицы Залинейного района. Оказалось, что брат жив-здоров, вырос в другой семье под другой фамилией. До того, как встретиться со Славой самому, чтобы убедиться, что это именно он, я готовил маму осторожно, дипломатично. Как ни готовил, а вырвался у нее крик отчаянья, когда Слава не позволил обнять себя, а прижал взметнувшиеся руки ее к своей груди и повторял: “Вот и хорошо. Вот и хорошо. Вот и я, живой”. Провожая нас на вокзале, Слава просил понять, почему он не мог позволить дать волю чувствам. Ведь из кухни смотрела та, которая выходила его, болезненного после партизанской зоны и полуголодной жизни в освобожденном Гомеле, вырастила его, и которую он по праву называл мамой.
Проявив терпение и выдержку, мы дали Славе возможность осмыслить происшедшее, прийти в себя. А вся округа была взбудоражена новостью, что через 24 года нашелся сын комиссара партизанского отряда, который считался умершим. Были и злые языки — нашелся-то нашелся, а вот не едет к матери, не хочет видеть. Сколько же было радости маме в награду за терпение ее, выдержку, когда Слава ворвался в ее дом, примчавшись с другом-сослуживцем!
Сколько затем было этих встреч — не перечесть. Потом я переехал в Гомель из Калинковичей, жили мы, братья, дружно, часто встречались. Приезжала и мама погостить. Затем и сама стала гомельчанкой.
Уходила мама тяжело, испытывая муки от своих многочисленных болезней, навалившихся особенно в последние годы. Через несколько месяцев умер и Слава. За поминальным столом кто-то произнес: “Забрала мама его с собой”.
Наследство у мамы осталось богатое — четверо детей (со Славой было пятеро), десять внуков и семь правнуков. Они и продолжат ее земные дела, сохраняя ее светлый образ и передавая эстафету памяти из поколения в поколение.
Анатолий ИЛЬИНЧИК
Реклама
