ФИНАНСИСТ

Анатолий Илларионович МИЛЮКОВ — вице-президент Ассоциации российских банков. Доктор экономических наук, профессор. Родился в 1938 году. Окончил Пинский учетно-кредитный техникум, Московский финансовый институт. Более 20 лет преподавал курс политической экономии в МГУ, автор ряда книг, научных публикаций.

• В 70 — 80-е годы работал в экономическом отделе ЦК КПСС. В 1987 — 1990 годах — руководитель группы экономических консультантов ЦК КПСС.
• 1985 — 1987 — первый заместитель заведующего отделом по вопросам совершен-ствования управлением народным хозяйством в аппарате Совета Министров СССР.
• 1990 — 1991 — руководитель экономического отдела в аппарате Президента СССР.
• 1991 — 1994 — руководитель службы экспертов-консультантов Председателя Верховного Совета РФ.
• С 1994 года, в течение 5 лет, — вице-президент Мосбизнесбанка.
• В 1998 году — первый заместитель председателя, после — член правления общественной организации “Российский союз товаропроизводителей”.
• С 2001 года работает в Ассоциации российских банков.

Полесский Каупервуд
Он действительно чем-то похож характером на драйзеровского героя. Мальчишка-бедняк Фрэнк Каупервуд волей и упорством осуществил свою американскую мечту, достигнув огромных богатств. Паренек из бедной крестьянской семьи, жившей в полесской глубинке, тоже самостоятельно вышел в люди и потом непосредственно участвовал в создании финансовой системы великой страны.
Мне повезло встретиться с Анатолием Илларионовичем Милюковым в Калинковичах. Вместе с супругой Ларисой Ивановной он приехал на открытие в городской гимназии музея “Славные женщины калинковичской земли”. В экспозиции нашлось место для рассказа о матери Милюкова — Христине Алексеевне. Потом за беседой в доме сестры Нины Илларионовны он много вспоминал...
Родился в Калинковичском районе, в деревушке с поэтическим названием Вишар. Кстати, основал Вишар его дед. Выходец с Могилевщины еще в 1903 году выкупил участок земли у пана. Трудился не покладая рук, выкорчевывал лес, приводил землю в порядок. Внук настойчивостью и упорством не иначе как в деда пошел. Его путь на вершину финансовой пирамиды СССР начинался с Пинского учетно-кредитного техникума. Потом в семнадцать лет в гимнастерке и кирзовых сапогах старшего брата отправился в Москву поступать в МГУ на экономический факультет. Как окончивший техникум с отличием, имел право быть зачисленным без экзаменов. Но условия приема неожиданно изменились. Не то чтобы боялся экзаменов, но все-таки МГУ. В Министерстве образования ему посоветовали пойти учиться в Московский финансовый институт. Там Анатолий был в числе самых способных студентов: сталинский стипендиат, комсорг курса. Перед распределением написал письмо в Минсельхозпрод БССР: хочу трудиться в отстающем колхозе. Однако на родине не оценили порыв молодого специалиста. Возможно, отказ сыграл не последнюю роль в его дальнейшей судьбе.
— В институте я учился в одной группе и дружил с Виктором Геращенко, будущим руководителем Центробанка России, — вспоминает Анатолий Илларионович. — Владимир Васильевич Геращенко, отец Виктора, тогда заместитель председателя правления Госбанка СССР, не одобрил моего стремления поднимать отстающий колхоз: “Ты, Анатолий, умный парень, учись дальше. В Белоруссию, в колхоз, всегда успеешь”. Но сомнения не оставляли меня. Где жить? Тогда без прописки в Москву путь был закрыт. Прописаться можно было не иначе, как женившись на москвичке. Но так поступать не в моих принципах.
— А с Ларисой Ивановной как познакомились?
— Это было позже. В Серпухове — она там жила, а я получил направление на военный завод. Попросился в цех на должность рядового экономиста. Рассуждал так: какой я банкир, если не буду знать производства с самых низов. В общем, хорошо изучил “преимущества” директивного планирования. Отработав два года, начал подумывать о поступлении в аспирантуру. Ларисе сказал: “Женюсь только после защиты диссертации”. Свадьба была в студенческой столовой финансового института.
К кандидатской диссертации шел упорно. Теперь, проезжая мимо Ленинской библиотеки, говорю всем: “Вот дом, в котором я прожил три года. Работал до изнеможения. Дважды терял сознание, и меня выносили из “ленинки”. Не было времени поесть, да и денег особо не было”. В итоге защитил-таки кандидатскую по теме труда и заработной платы при социализме.
На защите присутствовал Борис Михайлович Сухаревский, яркая личность. Во время войны был первым заместителем председателя Госплана. В автореферате я довольно резко критиковал его экономическую позицию, что при социализме заработная плата может не отражать необходимый продукт, так как форму необходимого продукта принимает прибыль. Это позволяло обманывать людей и обосновывать нежизнеспособную финансовую идею. Сухаревский же сказал: “Я прочитал ваш автореферат. Вы там меня здорово критикуете, но я хочу пригласить вас к себе на работу”.
— А как же быть с пропиской?
— Это мы решим.

В команде Косыгина
— Так я стал ведущим специалистом по труду и зарплате в государственном комитете по труду Совмина СССР. Позже возглавил группу по экономической реформе Косыгина. Он пришел к власти вместе с Брежневым. Когда в 1964 году Брежнев стал генсеком, а Косыгин премьер-министром, он заявил, что со своей командой перевернет экономику. Экономика в СССР действительно была примитивная, управление неправильное. А мы, разбуженное хрущевской оттепелью поколение шестидесятников, бурлили, горели желанием совершить экономическую революцию.
— С Косыгиным тогда часто приходилось встречаться?
— Постоянно. В правительстве была создана межведомственная комиссия по экономической реформе, которую он негласно опекал. Косыгин часто собирал своих заместителей, я всегда присутствовал рядом и давал справки, комментарии, поскольку мало кто понимал детали этих реформ, уже тогда весьма приближенных к рынку. Был введен хозрасчет и более чем вдвое уменьшено число обязательных плановых показателей. Мы внедрили показатели реализации, прибыли, зависимость зарплаты от результатов экономической деятельности. Отдавался приоритет ресурсосбережению, а не расточитель-ству во имя перевыполнения количественных показателей.
Косыгин был замечательный, умнейший человек. Он много знал, понимал, мыслил глобально, знал куда идти. Нефтедоллары использовал не так, как в современной России, а выбирал точки, на которых мы и сейчас сидим. Это его заслуга в строительстве АвтоВАЗа, других промышленных гигантов. Алексей Николаевич был немногословен, никогда не улыбался. Над ним даже подшучивали, что это человек, который никогда не улыбается.
— Выходит, отечественную экономику пытались перевести на рыночные рельсы еще в середине прошлого века? Главный идеолог китайских реформ Дэн Сяопин как-то сказал: “Если бы косыгинские реформы удались, Китай, возможно, снова бы учился у СССР”. Отчего же тогда эти реформы были свернуты?
— Реформы шли довольно успешно. В 70-м году мы отчитались за восьмую пятилетку. Она получилась лучшей за всю предыдущую историю СССР. Стоило отступить от уравниловки, и многие действительно стали хорошо зарабатывать. В комитете по труду я следил за соотношением между высоко- и низкооплачиваемыми работниками. Коэффициент не должен был превышать 1:4. А выходило 1:10 и даже 1:45. Директор завода в Рязанской области в конце года получил премию в семнадцать окладов, и его вызвали на заседание обкома. Узнав, что я методолог реформы, приехал ко мне с просьбой защитить его. Я звонил в обком партии и убеждал, что все законно. Так было несколько раз, но пошла волна жалоб Суслову, главному идеологу. Мол, многие стали жить очень хорошо, и началась социалистическая несправедливость.
— В общем, отступили от одного из основных принципов социализма?
— Именно так. Всякая реформа реализуется через конкретный механизм. То же можно сказать и про современную Россию. Много обещают, а как сделать, не знают, потому что нет конкретного механизма. Реформы, о которых я говорю, начались в середине 1960-х, в них было задействовано большин-ство предприятий страны, но многие преобразования были свернуты уже в начале 70-х: брежневское политбюро сочло их чересчур смелыми, подрывающими социализм. Прагматизм и реформаторские идеи Косыгина не вписывались в хрущевско-брежневскую номенклатурную модель. Отказа от директивного планирования зарплаты политбюро ЦК не допустило… Брежневу, в середине 70-х ставшему большой политической фигурой, авторитет Косыгина, а он был невероятно высок, начал мешать. Роль ЦК возрастала, Косыгина оттеснили, он оказался в опале. На политбюро был поставлен вопрос об усилении социального расслоения общества, и реформа негласно зажата.
— Что в итоге ее погубило, и социалистическая экономика безнадежно отстала?
— Совершенно верно. В 70-е годы начался поиск других путей экономического развития. В 1974-м я получил приглашение в экономический отдел ЦК на должность инструктора — необходимо было усилить влияние ЦК в экономике. Опекал сферу труда и политики. Становилось очевидным: все-таки надо искать эффективные стимулы труда при социализме.

От хозрасчета — к щекинскому методу
— Социалистическая уравниловка не срабатывала?
— Правильно. Надо было создать систему, позволявшую людям зарабатывать. В итоге появился щекинский эксперимент, прогремевший на всю страну. Я — один из авторов этого метода. Суть его была довольно проста: меньше рабочих выпускают больше продукции. Сэкономленные в результате сокращения штата и увеличения производительности труда деньги предприятие использовало для материального поощрения работников, на социальные нужды. Руководителю давали фонд зарплаты и говорили: пять лет мы не трогаем этот фонд. Плати работникам сколько хочешь, только давай рост производства. Метод оказался весьма эффективным, но опять же выбивался из системы советской плановой экономики. В ее рамках фонд заработной платы рассчитывался не по производительности труда, а по количеству работников. В результате и на Щекинском химкомбинате эксперимент, столкнувшись с плановой уравниловкой, заглох. Советская экономика оказалась не готовой к активному внедрению радикальных новшеств.
Много зарабатывать тогда никому не было позволено. Еще в 1966-м году меня пригласили преподавать в МГУ. Восемнадцать лет по вечерам и по субботам читал лекции на кафедре политэкономии, совмещая работу в госаппарате с преподавательской деятельностью. И не я один. Но в 1983 году в ЦК пришел Егор Лигачев и возмутился: что это еще за дополнительные заработки? По его мнению, строгие социалистические порядки должны быть во всем. И в ЦК была уравниловка — только бы кто-то больше не получил. Но я уже не мог без этой работы, написал заявление, чтобы зарплату мне не начисляли, еще три года читал лекции бесплатно. В университете меня воспринимали как чудака.
В 1980 году А. И. Милюков защищает док-торскую диссертацию, ему присвоено звание профессора по кафедре политэкономии. Докторская, как и кандидатская, посвящена стимулам труда при социализме. На эту же тему и многие его книги. Книги “Поощрительные фонды предприятий”, “Стимулы труда при социализме” были как учебники по экономике социализма.
— Анатолий Илларионович, почему андроповский период управления страной, известный как самый радикальный за всю советскую историю, не привел к успеху?
— Этот период был непродолжительным. Андропов пришел к власти в 1982-м году и тоже стал менять кадры, привлекать в ЦК КПСС новых лидеров. Одним из таких лидеров был Николай Иванович Рыжков. Биография его довольно интересная. Долго работал на Уралмаше, потом замминистра тяжелого машиностроения, в Госплане. Оттуда Андропов взял его секретарем ЦК КПСС и одновременно сделал руководителем экономического отдела. Этот отдел занимал главенствующее место в выработке экономической политики. Стиль работы у Рыжкова был интересный: вызывает человека и беседует с ним часа два-три. Вызвал и меня на трехчасовую беседу, а на следующее утро назначил руководителем сектора ЦК КПСС по управлению народным хозяйством. Вы представляете, что это была за власть?! Я дирижировал всеми этими вопросами по всей стране, по всем республикам. Из Беларуси, кстати, не вылезал, потому что БССР шла прогрессивно в экспериментировании новых форм управления.
Как-то снова приглашает меня Николай Иванович и говорит: “Ты как руководитель сектора управления начинай перестраивать управление. Я знаю твои книги. Согласен, что надо менять систему экономических стимулов. Я был у Андропова, и он согласился со мной, что так дальше управлять экономикой нельзя”. — “А как можно?” — “Может, вы боитесь поменять все сразу? Начните с эксперимента. Так что давай, разворачивай эксперимент”.

Социализм и частная собственность несовместимы
— Не много ли экспериментов, так и не доведенных до конца?
— Этот эксперимент был оправдан с одной стороны. В 84-м все бытовое хозяйство перевели на самофинансирование, на зарабатывание денег. Потом — легкую и пищевую промышленность. Но мы затянули эксперименты. Были какие-то полумеры, а надо было принимать радикальные шаги. Уже и Китай принял решение работать по-другому, идти в товарный рынок, на его основе строить социализм, хотя это и противоречило марксистской науке. Я написал Рыжкову записку на пяти страницах, убеждая его тоже идти подобным путем, иначе мы отстанем и от Китая. Он взял эту записку, поблагодарил. Года через два я видел ее в папке особо важных бумаг.
— Предложение, судя по всему, не было воспринято руководством страны?
— Я думаю, он докладывал Горбачеву. Рыжков в 85-м уже стал премьер-министром. На второй день звонит мне домой: “Анатолий, хочешь со мной работать? Переходи ко мне в правительство”. И назначил меня первым заместителем заведующего отделом по управлению народным хозяйством. Вся экономическая работа ЦК в основном перешла на правительство. Рыжков вроде был решительно настроен на продолжение экспериментов. Начали появляться первые кооперативы, частное предпринимательство немножко, но они не могли восполнить огромный товарный дефицит. А тут еще шла лавина зарубежной критики на социализм. Народ уже хотел большего, особенно в условиях горбачевской свободы. Но это все были полумеры.
— Особенно на фоне того, что поток нефтедолларов иссяк…
— Конечно, когда цена за баррель нефти упала до десяти долларов, начался огромный товарный дефицит. Дефицитная экономика все губила.
— Насколько тесно вам пришлось работать с первым президентом СССР Горбачевым?
— В 87-м году Горбачев попросил Рыжкова отпустить меня обратно в ЦК, чтобы я возглавил группу экономических советников в ЦК КПСС. Рыжков ко мне очень хорошо относился, и теперь у нас с ним хорошие отношения. Но тогда он рассудил, что не стоит ссориться с Горбачевым, да и я не осмелился отказаться. Группа разрабатывала основную экономическую стратегию страны. В ней было десять докторов экономических наук, в общем, сильная была группа.
— Отчего же стратегия не работала, а социалистическая экономика катилась в глубокую пропасть? Вспомним пресловутую талонную систему, пустые полки в магазинах…
— Во многом виной этому опять же политические ограничения, идущие вразрез с экономическими преобразованиями. Мы, к примеру, предлагали ввести частную собственность, но это воспринималось высшими партийными функционерами как величайшая крамола, поскольку не согласовывалось с социалистической идеологией. В общем, снова полумеры.
Став президентом, Горбачев забрал меня к себе руководителем экономического отдела в аппарат Президента СССР, где я работал до самого распада Союза. Очень высокая должность. Я надеялся, что Горбачев будет прислушиваться к моему мнению и мнению моих коллег. Но у него, похоже, были другие взгляды. Он не только меня не слушал. Вызывал группу советников, мы предлагали отработанную концепцию. На следующий день созывает совещание и ни слова о наших предложениях. Помню, в мае 1991-го ко мне в кабинет зашел первый секретарь Гомельского обкома партии Граховский, поделился своей обеспокоенностью политикой Горбачева, которая, считал Граховский, приведет к развалу страны. Так оно и получилось. Мне казалось, что он очень хотел прослыть в мире либералом, и это ему удалось.
— Анатолий Илларионович, 19 августа вы где встретили?
— Накануне еще отдыхал в Форосе, в одно время и рядом с виллой Горбачева — в пансионате госаппарата. Мы с женой, не добыв до конца отдыха три дня, 18-го уехали домой, чтобы успеть съездить на мою родину. У меня железное правило: один раз в год посетить Вишар. Каждый день, о котором я сейчас говорю, заслуживает особого внимания. Собираюсь когда-нибудь написать об этом воспоминания. Утром 19-го Лариса Ивановна меня разбудила: “По радио говорят о каком-то путче”. Отпуск продолжался, и я мог бы остаться дома, но поехал на работу. Все СМИ только и говорят о создании ГКЧП, чем это кончилось — известно. Меня тоже взяли в оборот следователи, считая идеологическим разработчиком теории ГКЧП. Потом пришли другие следователи, настроенные более объективно, и перестали вызывать на допросы. Для России это было бурное время. После по предложению Руслана Хасбулатова я возглавлял экспертный совет Верховного Совета Российской Федерации. Работал там до расстрела парламента.
— Находились в Белом доме, когда парламент расстреливали?
— Вышел, когда танки подошли вплотную, и, по крайней мере, не попал в число арестованных.

Банкир новой формации
— Как вы оказались в банковской системе новой России?
— После расстрела парламента я был вычеркнут из всех списков, как вражеский элемент. Но оставался директором Института труда — так прежде договорились тогдашний министр труда Шохин и Хасбулатов. Вскоре мне позвонили из крупнейшего банка России — Мосбизнесбанка — предлагали должность вице-президента. Вот так и стал банкиром новой формации. Занимался вопросами экономического анализа, кредитования. Теперь — вице-президент Ассоциации российских банков. Дети постоянно твердят: “Папа, уймись, пора уже и отдохнуть”. Но как-то не представляю себе, что вдруг останусь не у дел.
Анатолий Милюков возглавляет в Ассоциации аналитический департамент. Его огромный опыт ценен и весьма полезен для сегодняшней банковской системы России. Кстати, дети Милюкова успешно продолжают отцовское дело. Сын Анатолий, выпускник Гарвардского университета — исполнительный вице-президент Газпромбанка, один из авторитетнейших в России финансистов. Дочь Галина — сотрудник Дойче-банка, кандидат экономических наук.
— Банкир в советское время и сейчас — это большая разница?
— Небо и земля. Тогда я должен был четко следовать инструкциям, обслуживать план. Дать предприятию кредит, чтобы обеспечить выполнение плана. Сегодня планирования нет. Каждый просит денег на что хочет, а банкир рискует. В этом и есть главное различие, но зато работа интереснее, не лишена творчества.
— Несмотря на глобальный финансово-экономический кризис?
— Кризис — иногда неизбежный этап в работе банков. Но это отдельная большая тема. Главный лекарь всякого экономического кризиса — время. Проблемы такого масштаба быстро не разрешаются, однако кризисы всегда заканчиваются.
— И как вы с высоты собственного опыта оцениваете перспективы нынешнего?
— Думаю, никто с точностью не может предсказать, сколько он продлится. Но, однозначно, этот год будет тяжелым для России и, соответственно, для Беларуси. Может быть, в следующем году начнется медленный подъем.
— Что вы, Анатолий Илларионович, можете сказать о проблемах современного белорусско-российского экономического сотрудничества?
— Одна из них, что у всех на слуху, — ограничение поставок белорусской сельхоз-продукции в Россию. В Москве, в российских СМИ продолжаются бурные дискуссии на эту тему. Цитируют высказывания белорусских лидеров, но преподносятся они в таком контексте, что производят неприятное впечатление. Российская же позиция излагается непоследовательно и невнятно.
— А как к этому относятся в деловых российских кругах?
— Деловые круги заняты делом. Но есть атмосфера, отношения. Разъяснение и российской, и белорусской позиций должно быть более широким. Думаю, этим могут заняться и наша банковская ассоциация, и общественная организация “Белорусы Москвы”. Двусторонние договоренности обоих правительств должны быть более прозрачными и понятными для простых людей. Нам необходимо построение новых экономических отношений с Беларусью — ясных, прозрачных, откровенных и бесхитростных.
Беседу вела Любовь ЛОБАН
Фото автора