108 имен на стеле: память о чернобыльском подвиге работников «Белоруснефти»

Со многими из них мне когда-то довелось работать.

С Евгением Жуковым, Дмит­рием Музыченко, Валентином Граповым в 1976 году, тогда я трудился машинистом цементировочного агрегата, мы создавали комсомольско-молодежную бригаду. Нашими опытными наставниками были Георгий Марковский и Николай Богатырев. Сейчас всех их уже нет с нами. Взгляд скользит по списку дальше, и всплывают в памяти знакомые лица, эпизоды совместной работы, обрывки встреч, разговоров.

Уже 15 мая первый отряд из 82 работников тампонажного управления выехал в Чернобыль. Возглавил его начальник управления Александр Васильевич Родыгин. Мы дружили с ним, иначе как тезкой он меня не называл. Я тогда уже работал в редакции речицкой газеты «Дняпровец», и молодому журналисту не терпелось побывать, как сейчас говорят, в горячей точке. Я напросился с ним в эту поездку. Он взял меня только на день, сказав: «У каждого своя работа. Тебе хватит и дня, чтобы составить представление об обстановке, а мы сделаем то, чего от нас ждут».

После аварии прошло только три-четыре недели. Разноречивые сведения, которые черпались не из официальных источников, а из рассказов людей, выселенных или побывавших в чернобыльской зоне, приводили к какому-то массовому помешательству, вызванному совместным воздействием нескольких факторов: йодного облучения, страха, безысходности, отсутствием достоверной информации и еще чего-то, невыразимого словами, но отчетливо выражавшегося взглядами, безмолвием.

Может быть, это было отражением самого страшного для любого живого существа состояния – непонимания того, что с ним происходит.

Проезжая по выселенным деревням в 30-километровой зоне, мы распугивали брошенных домашних свиней, собак и кур. Лошади с грустными глазами, завидев автомобиль, медленно отходили в сторону от дороги. Казалось, что только жара загнала людей в дома, за окнами которых еще кое-где цвела герань. Зарастали недавно вспаханные поля. Из палисадников тянулись гроздья сирени, где-то распустились тюльпаны. Но красота мертва, когда ее подарить некому. Только через несколько часов после приезда на место, наконец, осенило: так вот что делает эту обстановку трагической до безумия – полное отсутствие на улицах городов и деревень детей.

«Обстановка напряженная, но для паники причин нет», – это практически все, о чем писали СМИ. Но мы слышали о подвигах пожарных и вертолетчиков, сумевших заглушить аварийный реактор. Никто не знал, что делалось там, внизу, выдержит ли днище реактора тяжесть насыпанных на него свинца, песка и реагентов? Чтобы добыть информацию для ученых, работали буровики и шахтеры. Первой задачей тампонажников была прокладка более чем 300-мет­ровой линии шестидюймовых труб высокого давления до реактора. Три бригады трудились круглосуточно: одна работала на станции, вторая отдыхала, третья дежурила. Менялись каждые два часа.

Работа в таких условиях это, прежде всего, напряжение сил, ежеминутная готовность к броску. А когда энергия напряжения, как сжатая пружина, не находит действия, она ищет другой выход – нередко в подобных обстоятельствах сдают нервы. К чести тампонажников, в их коллективе подобных случаев не было.

Начальник управления Александр Родыгин, конечно же, мог послать в эту командировку кого-то другого, но он всегда брал ответственность на себя. Он сутками был со своими подчиненными. Необходимо было выяснить обстановку, определить объем будущих работ, обеспечить бесперебойное снабжение материалами. 44 дня пробыл Александр Родыгин в Чернобыле. Сменялись вахты, но начальник управления оставался на своем посту.

Штурм начался, когда выяснилось, что возникла реальная угроза проникновения в почву радиоактивных веществ из-под днища реактора. А это привело бы к невиданной трагедии заражения через грунтовые воды всего Припятско-Днепровского бассейна, питающего водой многие крупные города, включая Киев. Перед этим состоялось импровизированное собрание, на котором начальник управления вручил ордена за успешную работу в предыдущей пятилетке мотористам цементировочного агрегата Георгию Марковскому и Валентину Грапову.

Первый – ветеран, опытный специалист, еще в 1966 году приехавший из Чечни, старейшего нефтедобывающего региона, на помощь «Белоруснефти». Второй – молодой представитель первого поколения белорусских нефтяников.

Затем закипела работа, взревели моторы агрегатов, и многие тонны цементного раствора по проложенной линии устремились в пространство под реактором. Путь радиации был перекрыт!

Мне еще дважды пришлось побывать на ЧАЭС, во время командировки в Брагин я рассказывал о героической работе белорусских пожарных, которые в сложнейшей обстановке тушили пожары на торфяных болотах в 15 километрах от станции.

Радиацию называли страшным врагом, не имеющим ни запаха, ни цвета, но я хорошо слышал ее голос – это пронизывающий писк дозиметра, который усиливался с увеличением уровня радиации.

Навсегда запомнились и люди, взвалившие на себя всю тяжесть борьбы с обезумевшей техногенной аварией. У них не было знаков различия. Черная, белая или защитного цвета униформа, обязательный респиратор. Перед радиацией все равны – академик или генерал, солдат или рабочий. Все были равны перед опасностью. И все одинаково ответственны за свое дело. Каждый на своем месте.

До сих пор стоит у меня пред глазами не по-майски жаркое солнце, рев дизелей тампонажной техники и отчаянный свист винтов вертолетов, на небольшой высоте сбрасывающих на реактор мешки с дезактивирующей смесью. Тяжело привыкать к постоянной опасности – невидимой, неощутимой. До аварийного реактора рукой подать. Он все еще оставался грозным, как стреноженный, но не укрощенный зверь.

Сегодня это уже история. Для новых поколений эта самая крупная техногенная катастрофа XX века стала метафорой, символом.

О ней написаны сотни книг и статей, сняты тысячи метров пленки. А для меня Чернобыль остался в заброшенных белорусских деревнях, в трагическом надгробье саркофага на четвертом блоке и глазах моих друзей-тампонажников, устало глядящих над марлевыми повязками на лице.

Свой очерк об этой поездке я назвал: «Обыкновенная работа».