Даша танцует плохо?

На сцене ГЦК состоялся показ спектакля Инны Асламовой (Беларусь) и Дарьи Бузовкиной (Россия) “Когда собака не слушается”. После белорусской премьеры этого проекта корреспонденту “ГП” удалось познакомиться с молодым московским дарованием.
— Даша, знаю, что спектакль задумывался в том числе и как некая попытка избавиться от собственных комплексов. Насколько получилось это сделать?
— Полностью избавиться не удалось. Но кое в чем мы преуспели. Я, например, терпеть не могу, когда меня публично ругают, а в постановке Инна Асламова несколько раз говорит: “Даша танцует плохо”. Приходится с этим справляться. Так что спектакль для меня — хороший тренажер. Думаю, если бы была возможность чаще его показывать, эффект был бы еще лучший.
— А как возникла идея постановки?
— Из сотрудничества с Инной Асламовой. Ключевым моментом стало обсуждение, что нас объединяет и отличает. Выяснилось, тема страхов у нас общая и недовольство собой тоже. С этим и решили поработать.
— Некоторые психологи считают, что люди, в совершенстве владеющие собственным телом, обладают ключом к познанию души. Техника ваших танцев как раз и основана на изучении движений тела…
— Думаю, у психологов на этот счет очень много иллюзий. Лично мне тайны души таким способом постичь не удалось. Какие-то внутренние проблемы решить, устранить “блоки” — да. Но чтобы владение движением меняло духовный мир, с таким я еще пока не сталкивалась.
— В спектакле есть момент, когда вы приглашаете зрителей выйти на сцену. Ожидается, что они должны испугаться и не пойти, и только лишь с вашей помощью преодолеть страх и согласиться. Но в Гомеле люди прямо рвались на сцену. Удивились такой реакции?
— Вообще да. До этого мы показывали “Когда собака не слушается” только в Москве. Там приходилось зрителей уговаривать. Может, российская публика более опасается, что может что-то “страшное” произойти, так как с ней многое уже “вытворяли” (смеется). А в Гомеле зритель не столь искушен… люди более открыты. Впрочем вполне возможно, что это не более чем мои домыслы.
— Были случаи, когда вы просили зрителя не выпускать кость из рук, а он этого не делал?
— У всех одинаковая реакция. Или человек начинает вести себя, как обезьянка — о, смотрите, у меня есть кость — и начинает вертеть ее в руках. Или он просто держит ее, вцепившись, чтобы не выпустить, и исполняет команды. Думаю, только совсем уж отчаянный истероид может кинуть эту кость, например на сцену, если его попросили держать. Но такого еще ни разу не было.
— А если бы “собака не послушалась”, вам было бы интереснее?
— На самом деле, все равно. На спектакль это никак не повлияло бы. Я продолжала бы танцевать то, что танцевала.
— А кость настоящая?
— Ну да. Она куплена в магазине. Это специальная косточка для собак, они об нее зубы точат.
— Признаться, немного раздражает, когда некоторые танцоры контемпорари называют свое искусство элитарным. В этом есть некий снобизм. Самовыражение — это прекрасно. Но, быть может, стоит и о зрителях иногда думать?
— Понимаю, о чем вы. Еще недавно многие танцоры, действительно, говорили о себе свысока. Сейчас этого нет. Ситуация изменилась — по крайней мере в Москве — теперь хореографы думают о зрителях как о важном “элементе” спектакля, без которого он не рождается, уважают и ценят его мнение, обратную связь. И лично для меня в работе “Когда собака не слушается” было важно установить контакт с людьми в зале (как раз альтернатива так называемой “элитарности”) и не только в начале спектакля и в разговоре, а на протяжении всего представления. Хотя, на мой взгляд, современную хореографию по-прежнему делает узкий круг танцоров для узкого круга зрителей. И так будет всегда, пока всемирная глобализация не почит в бозе.
— Раньше вы серьезно занимались классическим балетом — вполне массовым видом искусства. Почему перешли в контемпорари?
— Оказалось, что мне скучно работать в балете. Солисткой быть не светило, а участие в кордебалете напоминало производственный труд “у станка”. Так что для меня в этом практически не было развития.
— Сотрудничество со знаменитой “Табакеркой” тоже не захватило?
— Я работала в “Табакерке” как в помещении, а не как в театре. Впрочем участвовала в антрепризе Валерия Фокина (художественный руководитель Александринского театра — авт.) вместе с актерами “Табакерки” и танцорами труппы Николая Андросова. Это был важный опыт для меня, так как я еще училась в то время, однако он не зажег меня драматическим театром.
Наталья СТАРЧЕНКО