Белорусская МОДЕЛЬ мира

Екатерина Дупанова работает в московском агентстве Modus VivendiS. Стать моделью никогда не мечтала. Но в 14 лет по настоянию родителей и одного гомельского агентства участвовала в конкурсе “Мисс Гомель-2004”, где завоевала титул “Мисс маленькая модель”. Параллельно прошла кастинг в одно из австрийский агентств и уже через пару месяцев отправилась на свою первую работу в Париж. Также работала моделью в Испании, Италии, Австрии, Польше, Японии, Турции, Узбекистане, Украине и России. Снималась для журналов Cosmopolitan, Collezioni, Instyle, Mary Claire, Citizen K, российских Elle и Elle Girl, Лиза. Демонстрировала одежду Тони Ворда, Дениса Симачева, Валентина Юдашкина и других известных дизайнеров.

Екатерина Дупанова появилась в нашей редакции, точно как писал классик, дыша духами и туманами — с распущенными волосами, источавшими аромат приятного и ненавязчивого парфюма, в легком и элегантном летнем платье, подпоясанном широким ремнем. Тут же посетовала, что намедни потратила пять часов на шопинг в Гомеле, но купила только туфли. А из одежды так и не смогла ничего подобрать, потому что почти все, что увидела в гомельских магазинах, вышло из моды в Москве еще два-три года назад.

А что Наоми?

— В ближайших планах поехать в Нью-Йорк. Виза уже готова, так что в конце лета или осенью полечу. Меня там ждут в одном из самых элитных агентств Ford Models.
— Разъезды не надоели?
— Я живу на чемоданах уже 6 лет, с тех пор как в 14 стала работать моделью. Честно, устала от этого. Хочу устроиться на постоянную работу в Москве.
— А по телевизору показывают, что любая манекенщица за пару лет обеспечивает себя на всю оставшуюся жизнь. Выходит, глянцевый образ сильно приукрашен?
— Конечно. Супермодели зарабатывают суммы с шестью нулями, но таких в мире единицы. Остальные перебиваются непостоянными заработками. Меня это не очень устраивает. Поэтому сейчас учусь в Институте туризма университета физкультуры в Минске. Неплохую вакансию по будущей специальности недавно предлагали в Питере, но уж слишком суров климат в этом городе — пасмурно, холодно, дождливо. Пришлось отказаться.
— Ты всерьез думаешь распрощаться с карьерой модели?
— Съезжу в Нью-Йорк, посмотрю, как там. Но думаю, в течение этого года я уже закончу.
— Да неужели?
— Все модели так говорят (улыбается). А потом поработают три месяца в других местах и снова возвращаются. Сейчас же не каждый день нужно рано вставать, а на постоянной основе придется регулярно ходить в офис и там что-то делать. Сейчас, пока мне 20, я еще могу ездить по миру свободно, нигде не задерживаясь, но уже в 25, как бы хорошо ни выглядела, это может надоесть и захочется где-то осесть.
— Но есть же и другие примеры — Наоми…
— А что Наоми? Нашла себе олигарха и живет припеваючи.
— Да, мне кажется, она и сама девушка не бедная…
— Согласна. Но ей во многом повезло. Наоми, как и Водянова, Пивоварова, попала в такой период, когда топ-моделей было не больше 15. Поэтому они всегда были востребованы и их труд хорошо оплачивался. А теперь моделей хорошего класса много, значит, и заработки резко упали.
— Возможно. Но ведь Кемпбелл востребована и сегодня, когда ей уже 40. Разве нет?
— Тут уже больше имя играет роль и ее прежние заслуги. А общая тенденция прямо противоположная. Сейчас в Париже на Неделе моды работают только 14 — 15-летние девочки. А те, кому 20, считаются “старушками”. Дизайнеры предпочитают несформировавшиеся фигуры, когда еще нет никаких форм и тела очень худые.
— Вот они, корни подростковой анорексии…
— Худоба была в моде всегда. Рост 180 и бедра 87, вес 48 — 50 килограммов. Конечно, это ненормально, но это то, чего хотят заказчики. Для жизни — непригодно, для подиума — в самый раз.
— В этом есть даже что-то педофилическое, тебе не кажется?
— Наверное, просто дизайнеры шьют такие платья. Дошло даже до того, что девушки, которым 20 — 21 год, приезжая в Париж, вынуждены приуменьшать свой возраст, потому что иначе они просто не получат работу. Сколько было случаев, когда модель признавалась, что ей на самом деле 18, и дизайнеры крутили головами и говорили: “М-м-м, восемнадцать… нет, мы еще подумаем”.
— Неужели век модели настолько скоротечен?
— Такие требования только в Париже. Остальная Европа попроще. Можно работать в Германии, Испании, Италии. Там не сильно этих “норм” придерживаются.

Ой, что-то ты толстая стала

— Катя, несколько раз слышала причитания моделей о том, как нелегка их доля, как изнурительны фотосессии и тяжелы показы. Даже смешно, если учесть, что шахтером трудиться уж точно посложнее будет. Как считаешь?
— Конечно. Но и у красивой модельной жизни есть обратная сторона. Да, ходить по подиуму или разглядывать свои фотографии в глянцевом журнале очень приятно, но это занимает всего лишь минуты. А в остальное время — сумасшедшая беготня по кастингам и зачастую безрезультатная. Поэтому я скажу так: работать моделью легко, но нелегко найти эту работу.
— Много девочек идут в модельный бизнес, чтобы банально познакомиться с толстосумами?
— Думаю, в Москве процентов тридцать. Но остальные привыкли рассчитывать только на себя. Они учатся. У некоторых уже два высших образования, красные дипломы. Поэтому не думай, что все манекенщицы тупые.
— А как у моделей с личной жизнью?
— Далеко не всегда твоя вторая половинка готова смириться с тем, что ты постоянно в разъездах, что только два-три месяца в году бываешь дома, а остальное время проводишь в разных странах. Поэтому разлуки — основная проблема.
— Плюс ревность?
— Да. Хорошо, если человек может позволить себе приехать к тебе в Милан или Париж, присутствовать на показах и съемках. А если нет, тогда остается мучиться в догадках. Либо очень доверять. Но на это сейчас мало кто способен. Поэтому большинство моделей одиноки.
— А еще на почве диет многие начинают психовать, что тоже далеко не каждый выдержит…
— Знала таких девчонок, которые целыми днями не ели вообще ничего. Только воду пили. Да, они были вялыми и одновременно раздражительными, и, безусловно, нуждались в помощи психологов. Но тут еще и агентства масла в огонь подливают. Стоит модели поправиться на килограмм-другой, и ей сразу говорят: “Ой, что-то ты толстая стала”.
— То есть 90-60-90 — это важный критерий?
— Самое главное бедра. Никак нельзя, что бы в них было более 90 сантиметров. 91 — максимум, и то при условии, что девочка высокая. Талия, в прин-ципе, не особо важна. А вот грудь — чем меньше, тем лучше. Дизайнеры шьют очень узкие платья в груди, поэтому бывает, что у девушки очень маленький, первый размер, а она все равно не может втиснуться в платье, потому что оно рассчитано вообще на нулевой. И это типичная ситуация.
— А зачем создавать такие наряды?
— Дизайнер ведь делает всю коллекцию под одну модель. Снимает с нее мерки и шьет. А перед показом уже отбирают других девчонок с похожими фигурами.
— Я имею в виду, что большинство женщин имеют куда более шикарные формы. Так кому эти кутюрье собираются продавать свои шедевры?
— Для подиума создаются наряды в одном экземпляре. Они лишь задают тон и направление развития моды. А на продажу дизайнеры шьют другую одежду, которая тоже модная, но при этом еще и рассчитана на широкий круг покупателей.
— А если у девушки, скажем, третий размер груди, и она потрясающе красива, моделью она все равно не будет?
— Будет, но не подиумной. В мире высокой моды — только девочки-фешн с плоскими формами и ростом от 175. А это — девочки-комершл, как правило, более низенькие, но щедро одаренные фигурой. Они могут рекламировать нижнее белье, купальники, спортивную одежду, участвовать в фотосессиях для каталогов.

“Бульбочка” — это изюминка

— Пластические операции в агентствах делать заставляют?
— Не заставляют, но иногда намекают. Когда мне было 15, одно австрийское агентство предложило мне изменить форму носа. Не знаю, что именно их не устроило. Может быть, типичная белорусская “бульбочка”. В любом случае я категорически отказалась. В 15 это вообще сумасшествие: черты лица еще не сформировались. Да и нос стал моей фишкой. Сейчас им восхищаются и, наоборот, советуют ничего не менять.
— Сегодня в моде естественность…
— Точно. Даже макияж визажисты стараются делать ближе к натуральному. Волосы не окрашивают, предпочитая “родной” цвет. На этой волне стал очень популярен славянский тип внешности. Сейчас примерно 70 процентов модельного рынка составляют девчонки из Беларуси, Украины и России. Еще процентов 20 — латиноамериканки. И только остальные — представительницы Западной Европы, США, Африки…
— Азиатки совсем не ценятся?
— Не особо. Их мало в топ-листах. Сейчас даже ни одной не могу припомнить.
— Африканки популярнее?
— Немного. В Москве есть только две более-менее известные и, главное, достаточно худые, чернокожие модели. И поскольку в этой сфере конкуренции у них нет, они работают буквально везде.
— Знаешь, такие в вашем бизнесе формулировки — “клиенты”, “заказывать девочек”, что вопрос напрашивается сам собой: интим часто предлагают?
— Такое происходит в основном только в Москве. Со мной, как с востребованной моделью, боятся об этом говорить. Потому что я сразу сказала, что при малейшем намеке на что-то такое уйду из агентства. Да и у нас это вообще не принято, коллектив очень хороший сейчас, все друг о друге заботятся. Но в Москве есть и другие “конторы”, в которых слова “модельное агентство” лишь вывеска. Там прямо специализируются на поставках девочек.
— Петр Листерман, наверное, еще над ними кружит?
— Видела я его несколько раз, вполне нормальный человек. Безобидный. И потом, все девочки знают, что он может им предложить, и это уже их дело: общаться или нет.
— Тебе многие навязываются в друзья?
— Хватает таких. Иногда приходится и грубо отшивать, если человек несколько раз не понимает по-хорошему. Один парень, увидев мою фотографию в Интернете, где-то раздобыл мой домашний адрес и начал писать письма. Потом прислал посылку, в которой был подарок — настенные часы, потом еще какой-то презент прислал, усыпанный лепестками роз. Так продолжалось в течение двух-трех лет, хотя я ему сразу объяснила, что нет никакого смысла общаться.

Когда хочется элементарных клумб

— В чем ты видишь главный плюс работы моделью?
— Это очень хороший жизненный опыт. Самостоятельная жизнь вдали от дома, ты многому учишься: как ужиться с соседями, как сделать ужин, если холодильник практически пуст, как объясниться на языке, которого ты почти не знаешь. Плюс возможность посмотреть мир.
— На английском теперь бегло говоришь?
— Конечно. Хотя поначалу, несмотря на то, что учила язык в школе, чувствовала себя как собака: что говорят — понимаю, а сама сказать ничего не могу. Превозмогла я этот барьер, когда пожила вне русскоязычной среды. Через месяц мне уже было невозможно закрыть рот — я беспрестанно что-то тарахтела, хоть и с ошибками. И сны стали сниться на английском языке.
— Какой твой любимый город?
— Однозначно, Мадрид. Там такие открытые люди. Достаточно просто спросить дорогу, и они не только подробно ее расскажут, но и чмокнут на прощание в щечку и вообще станут чуть ли не друзьями навек. Еще люблю, когда в городах есть зелень. Потому что настолько скучаешь, когда идешь по Парижу и вокруг одни камни, камни, камни. Хочется хотя бы каких-то элементарных клумб и деревьев. А в Мадриде весной все такое зелененькое. Мне это напоминает Родину, Беларусь.
— А чем запомнился Токио?
— Там небоскребы соседствуют с маленькими четырехэтажными домами. Причем застройка невероятно плотная. Буквально вытянешь руку из одного окна и можешь дотянуться до другого напротив. Необычно и то, что рассвет очень быстрый. Солнце встает за две минуты. Не успеешь оглянуться, а оно уже высоко. И конечно, люди оригинальные. Бывало, спешишь куда-то по улице, вдруг японец перед тобой резко останавливается, и ты врезаешься в него. А потом оказывается, он остановился, чтобы полюбоваться небом.
— Иероглифы удалось освоить?
— Нет, мне они вообще непонятны. Благо, что по кастингам нас возили на машине, а иначе точно бы заблудились. Но один раз я все-таки съездила на токийском метро, и больше туда вообще не хочу заходить. Потому что слишком тяжело там сориентироваться, что куда едет.