Камуфлет в сознании

Во времена Советского Союза воспитывать детей было несложно: героев, на которых следует равняться, было в избытке — от Ленина до Павлика Морозова. Перестройка не только развенчала многие мифы, но и, сняв героев с пьедестала, растоптала каждого, смакуя в подробностях подноготную недавних идолов. Оказалось, что Ленин — не честь, не ум и даже не совесть эпохи, и потому до сих пор не смолкают споры о выносе его тела из Мавзолея, да и Павлик Морозов никакой не пионер-герой, а всего лишь предатель и доносчик. Современная молодежь не особенно-то и “парится” по этому поводу: на потребу ей с невероятной скоростью штампуются звезды-однодневки, фамилии которых нет смысла запоминать, потому что сегодня в кумирах один, а завтра — уже другой…

Внезапная амнезия
К размышлению на эту тему меня подтолкнул просмотр спектакля “Рива”, который идет на сцене областного драмтеатра. Главный персонаж этой криминальной мелодрамы — Герой Советского Союза. Действие происходит в мирное время. И то, что пожилой человек оказался в центре внимания мошенников, меня, в принципе, не удивляет: сегодня на рынках торгуют медалями и орденами, обильно политыми кровью, и коллекционеры платят за них немалые деньги, потому собственно в криминальном мире интерес к боевым наградам, а, следовательно, и к ветеранам, остается неизменным. Впрочем, в спектакле мошенников интересовала вовсе не Звезда Героя, а мельница, хозяином которой он является. Из-за недвижимости и куска земли и разгорелся весь сыр-бор. Не особенно смутила и скоропалительная любовь пожилого Героя к молодой американке, внезапно возникшая лишь только потому, что имя у девицы — Рива — такое же, как и у женщины, которая была его первой любовью. Ну да ладно, любовь — дело стихийное и обсуждению, в принципе, не подлежит.
…По окончании первого действия оба ветерана Великой Отечественной, с которыми я пришла на спектакль, встали и тихо, без демарша, покинули театр. Когда я сидела рядом с ними и когда потом провожала до гардероба, каждый из нас троих старался не смотреть друг другу в глаза из-за чувства возникшей неловкости.
По правде говоря, всю вторую часть спектакля я не переставала радоваться тому, что два кресла возле меня пустуют: во-первых, со сцены звучал мат, а во-вторых, на пиджаке у главного персонажа появилась Звезда Героя Советского Союза, и именно в этом образе он совершит убийство молодой девушки.
Финал пьесы вызвал у меня довольно-таки тягостное впечатление. Герой Советского Союза в мирное время убивает девушку, на которой уже успел жениться, хотя знал ее всего-то два дня. И при этом никакого анализа произошедшего, никаких угрызений и мук совести. Опущенная вниз голова, да на гражданском пиджаке немым укором — Звезда Героя. Под звучание песни “Летят перелетные птицы” зал аплодирует стоя. А я сижу и ловлю на себе уничтожающие взгляды воодушевлено хлопающих зрителей. У меня есть причины не вставать: отношусь к истинным Героям той войны слишком трепетно, да и два ушедших со спектакля домой фронтовика изложили впечатление об увиденном всего в двух словах: “Это безнравственно…”
Поразило меня и то, что на протяжении всего спектакля из уст главного персонажа рефреном звучала фраза: “Не помню…” Вот так вот напрочь отняло у него память. Тогда как солдаты Победы, с которыми мне доводится общаться в жизни, могут забыть все что угодно, кроме ужасов жуткой военной поры, врезавшихся в память намертво.

Память в мельчайших деталях
На следующий день я обсуждала наш общий поход в театр с фронтовиками Василием Романовичем Половко и Алексеем Михайловичем Макаровым (на снимке). Когда они узнали от меня о финале пьесы, возмущению их не было предела.
— Кто такой Герой Советского Союза? Это, прежде всего, человек, который жертвовал собственной жизнью во имя сохранения жизни своего народа. У него же моральные мотивы очень высокие, понимаете? Он морально высокоорганизованный человек! — они словно пытались убедить меня в том, в чем я и так абсолютно с ними солидарна. — То, что мы видели на сцене, — это никакой не герой, а пасквиль на героя. Вот так и теряется авторитет ветерана войны, теряется значение этой высокой награды…
Когда слушала их, вдруг вспомнила рассказ знакомого ветерана: на День Победы он возвращался домой, и на его парадном кителе красовалось много наград. Когда проходил мимо компании подвыпивших парней, один из них подошел к старику, панибратски подложил руку под медали, лениво побряцал ими и, дыша в лицо перегаром, иронично спросил: “Дед, а не тяжело тебе это носить?”
— В чем смысл этого спектакля? — с недоумением продолжают рассуждать мои собеседники. — В том, чтобы показать молодежи: смотрите, вот они, герои войны — ничего не помнят, как будто мозги у них отшибло, ведут себя аморально,— за что же их уважать? Даже если фронтовик по болезни и впадет в маразм, то зачем его образ выносить на всеобщее обозрение, зачем компрометировать доброе имя?
Судьбы у моих собеседников схожи. Обоим пришлось хлебнуть немало горя на оккупированной немцами территории, обоих призвали в армию в неполных 17 лет, оба неоднократно видели смерть в полушаге от себя, их жизнь висела на волоске, когда они участвовали в боевых сражениях на фронтах Великой Отечественной. Оба в послевоенное время по 7 лет отслужили в срочной армии. У обоих фашисты сожгли родные села, и после службы в армии им некуда было возвращаться. За все годы, которые пришлось носить военную форму, они исколесили пол-Европы.
Несмотря на все жизненные перипетии, выпавшие на их долю, оба, в отличие от персонажа пьесы, не страдают амнезией. Жизнь каждого из них настолько непроста и драматична, что этому надо посвящать от-дельную публикацию. Меньше всего фронтовики хотели выглядеть в моих глазах героями, поэтому о войне говорили без прикрас и патетики.
Приведу лишь один эпизод, рассказанный Василием Романовичем, чтобы проиллюстрировать свойства человеческой памяти.
— Это было в Маньчжурии в августе
45-го. Нам, минометчикам, много тяжести на себе носить приходилось: 20-килограммовый ствол на плече, вещмешок, плащ-палатку… Болото, грязи по пояс, мы выдохлись и не могли уже идти дальше с таким грузом. Остановились на привал, а утром — снова в путь. И вдруг противник открыл стрельбу из минометов. Есть такое понятие в артиллерии “камуфлет”, когда снаряд входит глубоко в землю и там, на глубине двух метров, взрывается. В данном случае было совсем не страшно, снаряды попадали в болото, и оттуда только выплескивался фонтанчик грязи, осколки нас не доставали, и мы насмешливо смотрели на эти хлопки. Когда нам дали команду “привал”, мы попадали от усталости, кто где стоял. Сил хватало только на то, чтобы на кочку ближайшую сесть, где посуше. Я сидел ниже всех, на деревянном ящичке с оружием, который таскал с собой.
Когда туман начал рассеиваться, мы увидели, что находимся в метрах 150 от траншей противника. Японцы ударили из пулеметов, и всех хлопцев, которые сидели повыше, сразу скосило. Я начал отползать назад и увидел двоих наших бойцов — у одного вывернутый кадык, а другой ртом хватает воздух, болото его засасывает. Я — только к ним, а на меня идут японцы, они докалывали штыками тех, кто в живых остался. Вот и что мне делать? Сам погибай, а товарища выручай? Отобьюсь, думаю, а потом ребятам помогу. Скосил японцев, оглянулся, а хлопцев моих уже нима — потонули. Потом я полз к своим и сам не знал, в нужном направлении двигаюсь или нет. Заметил, кухни дымят, и понял — свои: у японцев не может такой кашей пахнуть…

А как в пьесе?
 — А тогда… давно, когда оформляли меня в детдом… спрашивают: фамилия? А я — Петр… Понятно, что Петр… Фамилия? А я — Петр… И так раз двадцать. Тогда говорят: грустные, парень, у тебя глаза, и седой ты как старец. Ну и запишем — Полковник. А я уже тогда с сединой…
(Из пьесы “Мельница”)
В пьесе драматурга Алексея Дударева “Мельница”, по которой гомельский режиссер Яков Натапов поставил спектакль “Рива”, главный персонаж — вовсе никакой не Герой Советского Союза, а полковник в отставке.
И убийство молодой американки в пьесе происходит не так уж до тривиальности просто, а в результате борьбы срабатывает курок пистолета…

Под занавес
После разговора с ветеранами я задумалась не над содержанием спектакля, потому что думать, на мой взгляд, по большому счету не о чем, а над тем, на какого зрителя он рассчитан. Лично мне показалось, что в основе — некое заигрывание с молодежью: фишки, направленные на ее легковесное восприятие и, судя по тому, как каждое матерное слово сопровождалось в зале легким смешком, публика это хорошо воспринимает. Хотя доселе мат на сцене областного драмтеатра не звучал.
Никоим образом не претендую на глубокую критику, потому что восприятие искусства субъективно: писатель вкладывает в свое произведение один смысл,
режиссер интерпретирует его по-своему, один зритель делает одно умозаключение, другой — прямо противоположное. Поэтому, как журналист и зритель, я всего лишь высказываю собственную точку зрения об увиденном.
В конце 50-х в нашем театре проходили зрительские конференции, люди не расходились после спектакля, обсуждали постановку. Коль сейчас эта традиция канула в Лету,
я выношу свое мнение на страницы “ГП” и предлагаю всем желающим высказать свои суждения…


Наталья ПРИГОДИЧ
Фото Олега БЕЛОУСОВА и автора