Александр Одосий: монологи об искусстве

Выпускник Красноярского художественного училища имени Сурикова Александр Одосий уже долгое время живет в Мозыре. Работает в жанре исторической живописи. Художнику близко и дорого все, что связано с истоками, традициями славянской истории, православной культуры. 360-летию национально-освободительной войны середины XVII века на Беларуси посвящен исторический цикл “Белорусская Хмельниччина”. Работа над ним продолжалась семь лет, автор посетил целый ряд музеев, храмов в Беларуси, России, на Украине, изучая необходимый материал. И все это для того, чтобы в мельчайших деталях воссоздать лишь несколько эпизодов далекой эпохи. Но зато каких эпизодов!
Сотни лет пребывания в составе Великого княжества Литовского сильно пошатнули позиции православия на Полесье — социально-экономическое угнетение сопровождалось и угнетением религиозным. К осени 1648 года почти все ВКЛ было охвачено восстанием. Мозырь одним из первых поднялся на борьбу. Летом 1648 года украинский гетман Богдан Хмельницкий посылает на помощь мозырянам отряд казаков во главе с полковником Михненко. Почти год Мозырь находился во власти казаков и только в январе 1649 года начинается наступление войск Януша Радзивилла. В начале февраля он был уже у городских стен и выставил ультиматум о сдаче, который казаки не приняли. Большинство повстанцев полегло в сечи, а остальные были вырезаны или утоплены в прорубях.
Эти события отражены в первой работе цикла Александра Одосия — “Рыцари православия”, уже знакомой зрителю. Столь же трагическим моментам в истории Полесья посвящены и две новые: “И клянущиеся именем Божиим, обагрят руцы твои” (расправа Радзивилла над казаками полковника Поддубского в Бобруйске); “Не умре слава, не поляже!” (гибель казаков Голоты под местечком Загалье — нынешний Хойникский район).

О вечных ценностях
 — Александр, что побудило вас обратиться к этим сюжетам?
 — Может и громко звучит, но это вечные, имеющие принципиальное значение ценности: возрождение веры, православной культуры. В истории Беларуси есть события, которые даже спустя многие века нельзя оценить однозначно. XVII век — время большого исторического и культурного опыта, становления государственности. Тогда была единая страна — Великое княжество Литовское. Жители ее не осознавали себя украинцами или белорусами в современном понятии. Война возникла на противостоянии православия и католицизма. Примечательно, что именно эта идея объединила славян — украинских казаков и полешуков.
Для меня как художника интересно отношение далеких предков к высшим духовным ценностям, к тому, как они отстаивали их на бытовом, военном, культурном уровне. Патриотизму, идейной убежденности, мужеству предков надо отдать должное.
Ни исторические эпохи, ни исторические характеры никогда не угасают бесследно, в современности присут­ствует все, из чего народ слагался исторически. Разумеется, надо иметь в душе глубокое родство с минувшей эпохой, чтобы хотеть воплотить ее в своем творчестве. Жизненные обстоятельства также повлияли на то, что мне, родившемуся в XX ве­ке, интересны события другой эпохи. Мать моя — из кубанских казаков, отец — украинец. Детство прошло в небольшом городке Коломыя Ивано-Франковской области. Семье военнослужащего пришлось жить на Кавказе, Украине, в Сибири, Беларуси. В общем, имел возможность почувствовать то самое духовное родство.

Об исторической достоверности
 — Примечательно, что три события в истории нашего края произошли на протяжении небольшого отрезка времени. 11 февраля 1649 года — мозырское сражение, 22 февраля — бобруйское, 11 июля — битва под Загальем.
В октябре 1648 года вспыхнуло восстание в Бобруйске, но лишь после расправы над Мозырем Радзивилл смог подтянуть к Бобруйску все свои силы. Городу также был выставлен ультиматум о выдаче зачинщиков бунта и капитуляции. Взамен им обещали сохранить жизнь. Ночью духовенство и часть мещан открыли городские ворота, а сами покинули город. Казаки во главе с полковником Поддубским оказывали отчаянное сопротивление карателям, но Бобруйск пал. Началась безудержная резня.
Момент накануне этой жестокой расправы изображен на полотне. В центре — предводитель восставших Поддубский. Правее — Радзивилл на белом коне. Рядом с ним верные вассалы — хронист Мацкевич и голландский живописец Вестфарфельд, впоследствии ставший придворным художником Радзивилла. Первый скрупулезно описывал все походы князя, другой делал зарисовки “с натуры”. Это благодаря им для истории сохранились подробности сражений. Трагизм момента усиливают фигуры двух повешенных зачинщиков и многочисленные колья вдоль дороги. Полковника Поддубского с сотней казаков вскоре посадят на них, а 800 мещанам наемники Радзивилла отрубят руки…
На завершающем цикл полотне — финал битвы под Загальем. В живых осталась небольшая горстка людей во главе со смертельно раненным в живот Голотой. Все уже предрешено, но люди не сдаются… Вот что предшествовало трагическому финалу. Весной 1649-го, чтобы предотвратить готовящийся удар противника в тыл основным своим силам, Богдан Хмельницкий направляет на Полесье 10-тысячное войско во главе с наказным гетманом Ильей Голотой. Казаки при поддержке местных крестьян успешно действовали на левобережье Припяти. Они направились к Хойникам, захватили замок и разбили его гарнизон. После атаковали укрепления Загалья, но к осажденным вовремя прибыла помощь. На одном из островков среди припятских болот Голота был окружен и погиб со своими товарищами. Всего под Загальем погибло более полутора тысяч восставших. Еще в начале XX века на берегах реки Вить были видны казацкие могилы.
 — На полотнах десятки персонажей, в одежде, с оружием той эпохи. Многие ли из них соответствуют своим прототипам, и вообще насколько вам удалось сохранить историческую достоверность?
 — Надеюсь, что в немалой степени. Ведь сохранились воспоминания и докладные Радзивилла королю, где он описывает сражения. Сохранились описания хоругвий, попавших в качестве трофеев к Радзивиллу. Есть свидетельства допросов с именами и фамилиями. Сохранились также портреты Радзивилла и его приближенных. Конечно, без натурщиков нельзя было обойтись, а профессиональных у нас попросту нет. Приходилось специально искать похожие типажи. Но мне везло. Многих находил случайно, в толпе. Казак, гайдук, юродивый — это сантехник, заводской рабочий, бомж, которым приходилось объяснять, что от них требуется. Есть и собирательные образы.
 — Что было самым сложным в работе над произведениями?
 — Пожалуй, то, что слишком большой отрезок времени отделяет современников от их далеких предков. Даже если находишь подходящие лица, понимаешь, насколько отличаются их обладатели от своих условных прототипов. Приходилось включать все свое воображение, чтобы добиться соответствия. Еще сложнее было изобразить силу духа и воли. Представив, на что были способны тогда наши предки, понимаешь, насколько мы сегодня мелкие в своей суете.

О предназначении художника и реализме
 — Сложность еще в том, что это не просто иллюстрации, а произведения, которые, кроме воспитательной ценности, должны нести и смысловую нагрузку. Во всяком случае, так я был воспитан сибирской школой художников.
 — И в чем же особенности этой школы?
 — В живописи есть региональные традиции. В Сибири они тоже свои — меньше стилизованности, красивости. Школа более реалистическая, настоящая академическая школа. Там осталось понятие картины. Суровой действительностью, глубоко проникающей в душу, сибирская жизнь вводит в трагические реальности русской исто­рии. Время меняется, приходят другие веяния, но в искусстве есть непреходящие традиции. Не приемлю работ, созданных по принципу плаката или же созданных для украшения интерьера. Зрителя надо заинтересовать сюжетом. Пусть думает, анализирует. Хочется сказать много, и есть что сказать. Надо только искать пути самовыражения. Умение, способность выразить это языком кисти, слова, звука — дар божий. И мне он дан для того, чтобы сказать что-то важное другим.
Как ни банально высказывание о том, что искусство принадлежит народу, оно очень верно. Хотя бы в том смысле, что простой человек, глядя на мои картины, должен почувствовать связь с персонажами на полотнах. И хотелось бы, чтобы зритель в чем-то соглашался со мной. Хорошо, если кто-то из современников, стоя перед картиной, задумается: а ведь, может быть, когда-то и мой предок здесь погиб за великую идею!
Про себя мы все знаем, а вот как оно воздействует на обывателя? Не понимаю и такого подхода: я чего-то там “наворочу”, а ты, зритель, ломай голову: чего же такого умного автор хотел сказать. К творчеству это, возможно, имеет отношение, но к искусству — нет.

О возвышенном и земном
 — После знакомства с вашим творчеством складывается впечатление, что в нем почти только трагические мотивы. Отчего вас больше привлекает мрачное? Ведь в истории нашей достаточно и светлых моментов.
 — Интересный вопрос. Но так получается, что сюжеты я выбираю подсознательно, что ли. Возможно, потому, что в трагедии больше эмоций, страсти, настоящей жизни. В ней присутствует напряженность духа, близкая душевному настроению людей того времени. Исторический жанр нередко тесно связан с батальным жанром. Можно, конечно, изобразить торжественный въезд какой-либо титулованной особы и ряд людей с одинаковыми восторженными выражениями лиц. Но мне это неинтересно. По большому счету, художник всю жизнь пишет одну картину. Точнее, есть одна большая нота, которую он старается выдерживать на протяжении всего творческого пути. Если, конечно, он делает это искренне, а не в угоду конъюнктуре.
Выдающимся мастером исторической живописи был Суриков, отразивший в своих полотнах яркие национальные характеры, полную внутренних противоречий историю русского народа. Вот и мне не хотелось бы какие-то моменты в истории делить на черные и белые. И то, и другое имеет право быть. Возможно, кто-то, глядя на мои картины, захочет больше узнать об историческом прошлом своего края.

О современных выставках
 — Всякий живописец создает свои произведения в надежде, что они если и не будут куплены, то увидеть их сможет как можно больше зрителей. Но ваши редко покидали Мозырщину. Понятно, что это из-за “неформатного” размера.
 — Я не настолько наивен, чтобы надеяться: в дверь постучит современный Третьяков и предложит купить работу. Но время, в котором родился и живешь, не выбирают. Семь лет ушло на написание трех полотен. Конечно, хотелось бы выставить их на широкое обозрение. Первую работу цикла — “Рыцари православия” — зритель видел в 2006-м году в галерее филиала Национального художественного музея в Криничном. Но с закрытием филиала на неопределенно долгий ремонт выставка становится проблематичной. Только там и были подходящие для таких картин залы. И что еще важнее — были специалисты, которые умеют работать со зрителем. Ведь зачастую как случается: развесили полотна, открыли выставку, а толковых экскурсий, встреч с автором мало.
— Такое мнение у вас сложилось после выставок других авторов?
 — Ловлю себя на мысли, что мне все реже хочется посещать их. И не потому, что не наблюдаю творческого всплеска. Нет главного, ради чего это должно происходить, — событийности. В лучшем случае получается какая-то тусовка. Повторюсь, это зависит не только от автора, но и от людей, которые готовят выставки. Художник вправе ожидать уважительного отношения к результатам своего труда. Но, с другой стороны, чего плакаться в жилетку? Рассуждения об искусстве уместны в двадцать лет. А в сорок уже делать надо, вопреки всему. Тем более что есть на кого опереться. Это, прежде всего, мои близкие — родители, жена, сыновья. Они принимают самое деятельное участие и в моей жизни, и в творчестве. Они, как и я, этим живут.
Беседу вела Любовь ЛОБАН