Дети Соловья
- 1930
- 11:13
- 24.01.2008
Поделиться
Среди славянских языческих имен одним из наиболее распространенных было имя Соловей. После принятия христианства все предшествующие личные имена становились прозвищами (“прозваниями”, “назвисками”), семейными обозначениями, имевшими статус второго имени в дополнение к первому — христианскому. На основе бывших языческих личных имен и прозвищ начиная с ХIV — ХV веков постепенно возникали “семейные прозвания”, то есть то, что мы сейчас используем как фамилии.
От имени Соловей, в частности, образовались фамилии Соловьев и Соловейчик, имевшие при своем возникновении одинаковое значение — “сын, потомок Соловья”. Различие между двумя указанными фамилиями заключается лишь в том, что Соловьев — это русская фамилия, Соловейчик — белорусская.
Представляет интерес анализ древнего имени Соловей с точки зрения отражения в нем различных представлений наших предков о самой птице — соловье. Соловьем могли назвать того, кто хорошо пел, имел чистый, красивый голос, отличался красноречием, или того, кому родители желали иметь соловьиный голосок. В первом случае наименование являлось прозвищем, а во втором — именем-пожеланием. Прозвища давались человеку в том случае, когда он уже проявил какие-то свои личные качества, черты характера или имел броский внешний вид, что также нередко отмечалось “бытовым именем” (бытовое имя — это и есть прозвище). Имена-пожелания присваивались человеку непосредственно после рождения.
Имя-прозвище Соловей в некоторых случаях звучало иронически, поскольку могло относиться к говоруну-пустомеле, который красиво говорит, много чего обещает, но мало делает. Белорусы в таких случаях говорят: “Салавей пяе, ды хлеба не дае”, русские: “Соловей поет, себя тешит”.
В славянских свадебных и лирических песнях соловей выступал как символ холостого парня, влюбленного, даже жениха и молодого женатого мужчины. Однако этот символ имел как положительную, так и отрицательную окраску. Так, прозвище Соловей могло быть дано парню, у которого была романтическая, но не завершенная браком любовь, или который отличался непостоянством в чувствах или неприятием брака вообще, или тому парню, который был способен на обман и измену любимой. В русском фольклоре такое восприятие соловья, ночной певчей птицы, которую редко можно увидеть днем, отразилось в следующей частушке: “Соловей мой, соловей, то на липу, то на ель; перелетный милый мой, день с подругой, два со мной”.
В польском фольклоре соловей иногда выступает символом загубленной души, что может объясняться связью в народном сознании образа соловья с несчастной, неудачной и даже трагической любовью.
Мифический облик птиц, как правило, отражает мифологию верхнего мира — неба, воздушных стихий, грома и молнии. Соловья очень часто относили к числу “божьих”, “святых” птиц, верили, что соловей из-за того, что красиво поет, пользуется особой любовью и уважением у Бога. Личное имя Соловей в таком аспекте могло восприниматься как имя-оберег — предупреждение опасности и злого влияния. Наконец, Соловьем кое-где называли того, кому желали быть свободолюбивым, вольным, независимым человеком, поскольку о реальной птице-соловье говорили так: “Не нужна соловью золотая клетка, милей ему зеленая ветка”.
Из русских былин нам хорошо известен образ Соловья-разбойника, чудища, от которого нет спасу люду христианскому. В древнейших эпических сюжетах, которые трансформировались в конечном итоге в былины, этот Соловей разбойником и душегубцем не был. Он являлся языческим вещуном, волхвом, которые в древнейшие времена при исполнении специальных обрядов выступали в роли певцов-сказителей, творцов-прорицателей, поэтов-гадателей. Языческие образы и мотивы в новых условиях, в христианское время подвергались основательному переосмыслению, сохраняя отчасти следы своей прежней формы.
Так, из былин известно, что Соловей-разбойник обитает “на семи дубах, в девяти суках”, что может восприниматься как образ священной дубовой рощи язычников с особым подчеркиванием сакральности места обитания персонажа посредством чисел. Число семь — символ высших космических начал, символ интеллектуальности; число девять — символ Вселенной и трех ее миров — неба, земли и преисподней.
Соловей-разбойник свистит по-соловьиному, кричит по-звериному, шипит по-змеиному, то есть способен перевоплощаться, как и вещуны-волхвы старого времени. При исполнении обрядов камлания вещун выпивал, съедал или вдыхал особое наркотическое снадобье и тем самым доводил себя до состояния экстаза. Одновременно он громко пел, а затем падал без чувств, впадая в забытье. В таком состоянии душа вещуна как бы отделялась от тела, возносилась вверх, к небесам, осматривала горизонт, затем путешествовала в облике птицы. Душа вещуна, как верили, могла проноситься и по земле в облике волка, уходить в глубины моря в облике рыбы, перескакивать по деревьям белкой. Люди, присутствовавшие при камлании, с нетерпением ожидали возвращения вещей души, и когда тело оживало, волхв начинал “творить песнь”, то есть рассказывать о настоящем, о прошлом и о будущем, обо всем том, что видела его душа во время путешествия в пространстве и во времени. Авторитет и власть Соловья, вещуна и волхва-певца среди его сородичей (“детей Соловья”) были безграничны и непоколебимы.
Александр РОГАЛЕВ,
доктор филологических наук
От имени Соловей, в частности, образовались фамилии Соловьев и Соловейчик, имевшие при своем возникновении одинаковое значение — “сын, потомок Соловья”. Различие между двумя указанными фамилиями заключается лишь в том, что Соловьев — это русская фамилия, Соловейчик — белорусская.
Представляет интерес анализ древнего имени Соловей с точки зрения отражения в нем различных представлений наших предков о самой птице — соловье. Соловьем могли назвать того, кто хорошо пел, имел чистый, красивый голос, отличался красноречием, или того, кому родители желали иметь соловьиный голосок. В первом случае наименование являлось прозвищем, а во втором — именем-пожеланием. Прозвища давались человеку в том случае, когда он уже проявил какие-то свои личные качества, черты характера или имел броский внешний вид, что также нередко отмечалось “бытовым именем” (бытовое имя — это и есть прозвище). Имена-пожелания присваивались человеку непосредственно после рождения.
Имя-прозвище Соловей в некоторых случаях звучало иронически, поскольку могло относиться к говоруну-пустомеле, который красиво говорит, много чего обещает, но мало делает. Белорусы в таких случаях говорят: “Салавей пяе, ды хлеба не дае”, русские: “Соловей поет, себя тешит”.
В славянских свадебных и лирических песнях соловей выступал как символ холостого парня, влюбленного, даже жениха и молодого женатого мужчины. Однако этот символ имел как положительную, так и отрицательную окраску. Так, прозвище Соловей могло быть дано парню, у которого была романтическая, но не завершенная браком любовь, или который отличался непостоянством в чувствах или неприятием брака вообще, или тому парню, который был способен на обман и измену любимой. В русском фольклоре такое восприятие соловья, ночной певчей птицы, которую редко можно увидеть днем, отразилось в следующей частушке: “Соловей мой, соловей, то на липу, то на ель; перелетный милый мой, день с подругой, два со мной”.
В польском фольклоре соловей иногда выступает символом загубленной души, что может объясняться связью в народном сознании образа соловья с несчастной, неудачной и даже трагической любовью.
Мифический облик птиц, как правило, отражает мифологию верхнего мира — неба, воздушных стихий, грома и молнии. Соловья очень часто относили к числу “божьих”, “святых” птиц, верили, что соловей из-за того, что красиво поет, пользуется особой любовью и уважением у Бога. Личное имя Соловей в таком аспекте могло восприниматься как имя-оберег — предупреждение опасности и злого влияния. Наконец, Соловьем кое-где называли того, кому желали быть свободолюбивым, вольным, независимым человеком, поскольку о реальной птице-соловье говорили так: “Не нужна соловью золотая клетка, милей ему зеленая ветка”.
Из русских былин нам хорошо известен образ Соловья-разбойника, чудища, от которого нет спасу люду христианскому. В древнейших эпических сюжетах, которые трансформировались в конечном итоге в былины, этот Соловей разбойником и душегубцем не был. Он являлся языческим вещуном, волхвом, которые в древнейшие времена при исполнении специальных обрядов выступали в роли певцов-сказителей, творцов-прорицателей, поэтов-гадателей. Языческие образы и мотивы в новых условиях, в христианское время подвергались основательному переосмыслению, сохраняя отчасти следы своей прежней формы.
Так, из былин известно, что Соловей-разбойник обитает “на семи дубах, в девяти суках”, что может восприниматься как образ священной дубовой рощи язычников с особым подчеркиванием сакральности места обитания персонажа посредством чисел. Число семь — символ высших космических начал, символ интеллектуальности; число девять — символ Вселенной и трех ее миров — неба, земли и преисподней.
Соловей-разбойник свистит по-соловьиному, кричит по-звериному, шипит по-змеиному, то есть способен перевоплощаться, как и вещуны-волхвы старого времени. При исполнении обрядов камлания вещун выпивал, съедал или вдыхал особое наркотическое снадобье и тем самым доводил себя до состояния экстаза. Одновременно он громко пел, а затем падал без чувств, впадая в забытье. В таком состоянии душа вещуна как бы отделялась от тела, возносилась вверх, к небесам, осматривала горизонт, затем путешествовала в облике птицы. Душа вещуна, как верили, могла проноситься и по земле в облике волка, уходить в глубины моря в облике рыбы, перескакивать по деревьям белкой. Люди, присутствовавшие при камлании, с нетерпением ожидали возвращения вещей души, и когда тело оживало, волхв начинал “творить песнь”, то есть рассказывать о настоящем, о прошлом и о будущем, обо всем том, что видела его душа во время путешествия в пространстве и во времени. Авторитет и власть Соловья, вещуна и волхва-певца среди его сородичей (“детей Соловья”) были безграничны и непоколебимы.
Александр РОГАЛЕВ,
доктор филологических наук
Реклама
