Нам мат — как брат?

Мой ответ на часто задаваемый вопрос — чем молодежь наших дней отличается от молодежи 60 — 70 годов? — таков: языковым убожеством. Было время, когда молодого человека, употребившего прилюдно крепкое словцо, сочли бы просто за хулигана, и ни одна девушка не пошла бы с ним на танцы. Сегодня мат просто витает в воздухе, особенно там, где тусуется молодежь. Мы почти смирились с этим “языком”, как смирились с неизбежной вонью выхлопных газов на центральных городских магистралях и с собачьими экскрементами во дворах и на газонах. Более того, многие наши дети почти убеждены в том, что материться не просто можно, но и нужно, чтобы подчеркнуть свою “крутость”, то есть важность, стильность, престижность и современность. Вот так — не более и не менее! Матерные, бранные слова и выражения существовали всегда, на всех этапах истории человечества, во всех странах и среди всех народов. Иное дело, что испокон веков люди старались не бросать слов на ветер, ибо верили в особую их энергетику. В языках мира сохраняются следы связи значений “звук”, “слово” со значением “таинство”, значения “говорить” — со значением “творить, создавать”. Например, русское слово вещать родственно слову вещь. Мы и сегодня, порой не осознавая этого, именно словом создаем — творим! — ту или иную атмосферу в собственном доме, в трудовом коллективе, в обществе в целом. В атмосфере, перенасыщенной словесным “мусором”, чахнут добро и милосердие, буйно произрастают семена нравственного и правового нигилизма. В таких условиях перерождается сама человеческая душа — она становится злой и агрессивной. И это отнюдь не преувеличение. Слово речь восходит к древнему корню рек- со значением “дух, душа”, кроме того, генетически связанными являются также слова речь и рок (судьба). В языке нет случайных соответствий. Родственные связи слов мотивированы многовековым человеческим опытом, мироощущением и мировосприятием людей. Давайте вдумаемся в суть этого словосочетания — “нецензурное выражение”. Цензура — это проверка, отбор и запрет в соответствии с существующими общественными установками, нормами и правилами. Без цензуры не существует ни общества, ни человека. Во все времена существовала цензура и в языке. Без нее не было бы возможным разграничение литературной и нелитературной речи, не существовало бы понятия языковой нормы. Человек, преступивший запрет на соответствующие поступки и дела, становится социально опасным типом, способным на разрушение жизненного устройства и насилие. Почему мы не считаем таковыми людей, преступивших языковое табу? У ряда племен и народов в прошлом, кстати, на речь человека, грешившего матом, налагался запрет, то есть такого “грешника” превращали в “немого” на определенный период. Синонимом обороту “нецензурное выражение” является словосочетание “непечатное слово”. Непечатное слово всегда воспринималось как презренное, недостойное быть напечатанным, прочитанным и воспринятым. Непечатное — значит неприличное. Неприличие — понятие всечеловеческое, но объем его различен в разных этнических культурах и языках. В западноевропейской культуре и западноевропейских языках нецензурных выражений... нет. По крайней мере, там они помещаются в толковые словари и не воспринимаются как непечатные. Дело в том, что в западном менталитете то, что мы называем матом, осмысляется как извечное влечение человека к плоти и “срамным местам”. В связи с общеизвестным возвеличиванием материально-плотского, утилитарно-потребительского начала в западной культуре, в которой в области секса давно сняты все сакральные покровы и тайны, соответствующие слова в английском, французском, немецком и других языках Запада воспринимаются как обозначения, использование которых — дело вкуса и воспитания каждого человека. Вместе с тем на Западе четко различают “низовую” маскультуру и культуру элитарную, которой присущи честь, достоинство, стыд и религиозность. Языковые нормы элитарной культуры сквернословия не предусматривают. Восточный славянин, как считают, всегда безудержно матерился. Особенно это характерно было для социальных низов, простонародья. Но именно среди простого русского народа родилось слово срам. Мат же в сознании восточных славян осознавался преимущественно как ругательство и не отождествлялся с природным влечением к гениталиям. Поэтому русская (и в целом восточно-славянская) культура и русская классическая литература извечно в этом отношении были кристально чистыми. Тема любви в нашей литературе никогда не была предметом натуралистических подробностей, о любви писали и говорили застенчиво, но волнующе и возвышенно. Более того, существует известная непереводимость на русский язык в области секса из западных литературных источников, поскольку отличительная черта отечественной литературы — это поиски идеала, смысла жизни, богоискательство и одухотворение плоти. Все современные этнические культуры являются разными модификациями изначальной первобытной культуры. Исключительное значение, которое придается нижней части тела человека, “срамным” местам и названиям этих мест, — в природе самого человека, в глубинах его подсознания, где сохраняются древнейшие мифологические представления о жизни и мироустройстве. Без преувеличения можно сказать, что вся мифология, в том числе и космогонические мифы, вся протокультура человечества пронизаны эротикой и сексуальностью, идеей зачатия, совокупления и рождения, и на все это накинута “вуаль” сакральности, таинства и связанного с таинством запрета говорить на известную тематику не к месту и вслух. Вот почему на соответствующие слова, обозначавшие детородные органы и связанные с этими органами понятия, с самой глубокой древности налагалось табу. Эротико-сексуальная сфера осмыслялась как обряд, поскольку известные физиологические акты были средством продолжения рода, а продолжение рода мыслилось как приобщение к божеству. В западной цивилизации божеством стал человек, причем не как духовная, а как плотская сущность, озабоченная максимальным удовлетворением постоянно растущих потребностей материального плана. Секс и эротика превратились из обрядового действа в одну из многих потребностей человека. Более того, сексуальность перестала связываться с продолжением рода. Главная функция половых отношений — рождение детей — приобрела статус пережитков прошлого, на смену которым уже разрабатываются более “прогрессивные” способы воспроизведения человека. Половые отношения, перестав быть обрядом, уже не рассматриваются как ценность. Свобода реализации всех половых желаний привела к измельчанию и опошлению чувств, к их инфляции. В такой ситуации сохранение цензуры на слова, связанные с половой сферой, оказалось излишним, и соответствующие слова вошли в западноевропейские языки на правах безусловных обозначений. В нашей этнической культуре более последовательно и прочно сохранялись древнейшие представления об интимной сфере как превозношении человека над обыденной, будничной жизнью, как даре невидимого божества, возвышающегося над чувственным миром. Отсюда — и понятие о сраме, то есть позоре, стыде, о срамных местах, которые должны быть вне обозрения и намеренной демонстрации, и наложение цензуры на слова, связанные со “срамом”, осмысление нарушения этой цензуры на слова как сквернословия, то есть насыщения речи скверной, чем-то плохим и порочным, что приравнивалось православной этикой к богохульству. Из глубины народа, из простой крестьянской среды берут начало сюжеты так называемых русских заветных сказок, густо замешанных на эротической тематике и изобилующих “срамными” словами. Это особый мир сказок — “былиц”, восходящих, на наш взгляд, к древним фольклорным мотивам любовно-эротического содержания, которые представляли сексуальность как феномен культуры и одновременно как часть человеческого бытия. Эти сказки, само их сочинение, рассказывание и восприятие представляли собой психический эквивалент эротико-физиологических связей, вполне покрывавший собой потенциальную энергию полового инстинкта. В любом случае заветные сказки находились под строгой негласной цензурой, выражавшейся в запрете (моральном, прежде всего, нравственном) на отождествление этих сказок с иными сказочными жанрами, недаром слово “заветные” в данном случае означало “скрываемые от других, тайные”. Детям, по крайней мере, заветные сказки не рассказывали и не использовали их как средство для разжигания низменных страстей, как это делается в наше время, в частности, на экранах ТВ и на страницах соответствующих изданий, буквально насаждающих секс людям, уделяющим эротике гипертрофированное внимание. Вслед за объявленной в начале 90-х годов ХХ века свободой в социально-политической и экономической сферах анахронизмом стали и морально-нравственные скрепы. Свобода, понятая абсолютно, ударила всех нас по голове своим обухом, напоила дурманом, закружила в дьявольском танце. Оглушеные и опьяненные, в полудурмане миражей мы не заметили, как сами собой стали расплываться границы не только нравственной, но и литературной нормы, проявлением чего и стал легализованный мат, а также массовое распечатывание сборников матерных выражений и гнусно-непристойных сочинений различных антиписателей.