Погост Екатерины Панчени

Долгими зимними ночами к ней частой гостьей приходит бессонница. Тогда
она садится за вышивку или шитье. А чаще ткет. И глядя, как с каждым
поворотом юркого челнока и глухим стуком берда удлиняется полоска
полотна, она вспоминает свою жизнь…

Свой день рождения Екатерина Алексеевна никогда не отмечала. В паспорте
стоит только год — 1941. Мама говорила, что будто бы картошку тогда
копали. А старший брат вспоминал: когда Катя на печке закричала, то
бежал он к соседке по колено в снегу. В Погосте она родилась, здесь и
живет поныне.

Деревня
О происхождении названия деревни Екатерина Алексеевна рассказывает так. “Нам про то дзеды росказвалі. Быў у Погосці пан і, кажуць, прыежжалі к тому пану госці погосціць. Тут вон іх прынімав. Погосціць — Погост. А другі говораць, шо булі тут колі-то кладбішча”.
Покопавшись в книгах и словарях, толкующих происхождение слова “погост”, я обнаружила, что в различные времена оно имело разные значения. Изначально погост произошел от термина “гостить”, “торговать”; “гостьба” — торговля. То есть погостами назывались селения, где были базары. С приходом христианства в таких многолюдных селах возникли первые церкви. Вот почему погостами стали называться села с церквами. За церковной оградой хоронили покойников, поэтому позднее погостом стали называть кладбища.
Перед войной местными властями в Погосте была разрушена Стефановская церковь, построенная еще в 1784 году. Екатерина Алексеевна вспоминает: “Родны брат бацькаў сільны комуніст быв. Кажуць, залез на цэркву да ламаў крэсты. Мабуць, сыны мае за то расплаціліся...”
А во время войны немцы согнали жителей деревни в детсад, который стоял напротив разрушенной церкви, и подожгли его. Среди 72 человек, принявших страшную смерть, был второй брат отца Екатерины Алексеевны.
Сейчас на месте церкви стоит клуб, в котором уже тридцать лет работает Екатерина Панченя.

Отец
Отец ушел служить в армию еще перед войной. Дома остались беременная Катей жена с тремя сыновьями. В Польше он попал в концлагерь — и ни слуху ни духу. Война закончилась, кто вернулся, кто погиб. А от отца — ни весточки. Мама думала, что сгинул на войне, уж и слез не осталось. Да и какие слезы, четверо детей на руках, время голодное. Одна мысль — накормить всех, да как-то выжить.
Однажды осенью порог дома переступил угрюмый человек в военной форме. Так в пять лет Катя впервые увидела отца. Он не признал дочь и обидно называл ее байстрюком. Уже после, спустя годы, говорил: “Дурень я старый, ты ж, Катя, на меня больше всех похожа...” Эта вина без вины нанесла непроходящую рану детскому сердцу.
Но жизнь продолжалась, родилась еще одна сестра. А деревня — не город, здесь мужик в доме — хозяин и опора. Тем более что у отца золотые руки были. Все делал. Был и столяром, и плотником. И знатнейшим на всю округу гармонистом. Всему району на свадьбах играл, парней в армию провожал. И передал свой дар детям. Все Катины братья были гармонистами, и сестра на аккордеоне играла, и все сыновья.

Молодость
…Приезжал как-то на побывку из Волгодонска брат Василий, взял ее руки, посмотрел на ладони и сказал: “Мама, береги Катю”. “Да как же беречь, сынок, пусть живет на здоровье, Бог поможет”. А он: “Она уйдет раньше всех нас, или горя больше всех перенесет”. Ей тогда 30 лет было. Напророчествовал брат судьбу. В одном только ошибся — сам ушел из жизни раньше. Трагически погиб в 59 лет.
Совсем еще девочкой работала Катя в полеводческой бригаде. Катино звено было передовым, и юную звеньевую хотели отправить на целину для участия в конференции передовиков. Но мать как отрезала: “Туда только гулящие девки едут, не пущу!”. И не пустила. Видно, судьба ждала Катю в Погосте.
И ждала недолго — пришел из армии ее будущий муж. На девять лет старше, ниже ростом. “Може, нейкім дурманом опоіў, да й пойшла замуж у 16 лет... І пропаў век, як собака ў ярмолку”.
Как пошли дети, перешла на работу в коровник, девять лет коров доила, да что-то с руками случилось. В гомельской больнице заключили: “К делу не годится. Чтобы мать у детей была — больше двух килограммов не поднимать!” Предложили группу по инвалидности. “А я кажу, шо ж вы мне групу в 29 лет даецё! О то радосць! Дайце мне здоров’е. Наплакалась, отказалась, да й поехала домоў”.
А в деревне не до болезни, только на свое хозяйство сколько надо сил положить. Брат Василий, узнав про беду сестры, отвез ее к знахарю. Вроде бы подлечилась. Не сказать, чтоб знатно. Но с хозяйством управляется, хлеб печет, лен прядет, на кроснах ткет. Да и вышивает так, что работы Екатерины Панчени выставляются за пределами области.

Мастерица
В Погост к Екатерине Алексеевне я приехала как к известной всему Житковичскому району мастерице-вышивальщице и ткачихе. Сельчане указали мне на клуб в центре Погоста, там, дескать, Екатерину и отыщете.
Старое бревенчатое здание центра погостской культуры встретило незапертой дверью. Пройдя мимо печки и вышедшего навстречу требовательно мяукающего котенка, я оказалась в нехитро меблированной комнатушке. Однако фотографии на стенах указывали на то, что попала я по назначению, и что культурная жизнь в Погосте не замерла. На некоторых фото рядом с бабушками-певуньями, облаченными в национальные костюмы, стояли респектабельные иностранцы с фотокамерами.
— Я там крашу, а тут госці ў хаце, — на пороге появилась невысокая круглолицая женщина в халате, заляпанном краской, и с кистью в руке. От ее добродушной улыбки сразу стало тепло и уютно. И показалось, будто мы давно знакомы.
Чтобы посмотреть вышивку Екатерины Алексеевны, отправились к ней домой. При выходе с некоторой опаской посмотрела на высоченный темный потолок. Заметив это, заведующая тут же вступилась за свой старенький клуб, сказав, что такой акустики, как в этом зале, не было ни на одной сцене, где ей доводилось выступать со своим фольклорным коллективом “Міжрэчча”. А за тридцать лет тех выступлений и не сосчитать.
Но коллектив не только собирает и поет народные песни. Его участницы бережно хранят традиции проведения древних обрядов, передающихся из поколения в поколение: “Юр’е”, “Забарона сяла”, “Жаніцьба коміна”. Кстати, древнему славянскому обряду Юрья, проводимому в Погосте, присвоен статус нематериальной историко-культурной ценности.
В доме Екатерины Алексеевны показалось, что даже и стены его из тканого полотна, расшитого яркими узорами. Пока хозяйка одевалась для съемки, подробно рассказывая из чего состоит ее наряд, из школы вернулся внук Миша.
— Семья сына вместе с вами живет? — поинтересовалась я.
Улыбка Екатерины Алексеевны погасла...

Семья
Из пяти сыновей остался у нее только один. Живет с семьей в своем доме.
Двое в младенчестве умерли. Одного, Геннадия, убили в 1996 году. “Эксперт казаў, што кіслаты ў рот налілі”. А справку выдали, что умер от переохлаждения. Приезжала комиссия из Минска, но дело так и осталось нерасследованным. По предложению комиссии Екатерина Алексеевна написала заявление на проведение эксгумации. Но потом забрала его назад и отказалась от следствия. Сына-то не вернешь.
А 8 лет назад другой сын с пятилетним внуком утонули. Анатолий переходил Сцвигу вброд, сыночка своего младшего на плечах нес, да плохо с сердцем стало. Отец подтолкнул мальчика к берегу: “Плыви, сынок, руками греби...”, а сам на дно упал. Малыш тоже тонуть начал. Дети на берегу крик подняли, люди кинулись в воду, внука достали, но не спасли. А сына не нашли, тело потом всплыло... Еще четверо детей у него остались. Миша, который живет с Екатериной Алексеевной — младший.
“А как же мать?” — спрашиваю. А мать у детей отняла водка. Старший внук, ему тогда 16 лет было, почти сразу после смерти отца перешел жить к бабушке. Две девочки после 9 классов уехали учиться. С тех пор домом родным для них стал дом бабушки.
Екатерина Алексеевна рассказывает дальше о своем муже. Три инфаркта перенес, а все равно пил, как в бездонную кадку лил. Особенно намучилась с ним в последние месяцы его жизни. Совсем плох был, приходилось каждый шаг контролировать.
“Усе на маіх руках померлі”, — горестно подытоживает женщина. На деревенском кладбище Екатерина Панченя ухаживает уже за целой аллеей: отец, мать, три брата, муж, четыре сына, внук...
На этом кладбище стоит небольшая Крестовоздвиженская часовня. Ее построили в честь каменного чудотворного креста, который находится в этой церквушке. По праздникам здесь проходят службы. 16 лет назад Екатерина Алексеевна выткала и вышила гардины на царские врата иконостаса.
“Марудно вышівать було, але ж я ўсё роўна марудзілася. Сынок пакойны Генка пытае: ­ “Мама, колькі тобі заплацяць?” — “Сынок, нісколькі не надо, толькі хочу здоров’я, шоб вы шчаслівыя булі...” “Господзі, сохрані нас грэшных і помілуй”  — такі словы вышыла. А Бог усё адно не пошчаслівіў, позабіраў іх...”
Екатерина Алексеевна смахивает слезу и вспоминает слова старинной песни.
Вышівала я, вышівала я сінім
    шелкам сарочку,
Даровала я, даровала я
    вышіванку сыночку.
Да й пойшов же он,
    да й пойшов же он
Среді бурі і грому.
Не знайшов же он,
    не знайшов же он
Дороженьку к дому
Не знайшов же он,
    не знайшов же он
ні дорожку, ні сцежку.
Слёзы мацеры затуманілі
   шоўкам шыту мережку
Мой соколіку, мой журавліку,
    необлетана пташка,
Не дождусь цябе,
    не прыклічу ж я,
Ох, як сэрдоньку цяжко...

Душа
После знакомства с судьбой этой женщины не давал покоя вопрос: где находит она силы для того, чтобы идти по жизни с песней, делиться теплом своей души с близкими и совсем незнакомыми людьми? Что поддерживает тот негасимый лучик доброты и надежды, что горит в ее сердце?
Я спросила об этом Екатерину Алексеевну. Она ответила по-народному мудро: “Якаў плакаў, усё роўна аднакаў. А як стаў спяваць — стала яму шанцаваць”.
Участницы фольклорного коллектива Екатерины Панчени разного возраста: одним уже за восемьдесят, а другим еще нет тридцати. Но они счастливы своей общностью, тем, что умеют любить и плакать по-настоящему, без расчета и выгоды. Наверное, именно искренность так подкупает слушателя в народной песне. И необыкновенная поэзия любви и нежности, перед которой невозможно не склониться. А склонившись, стать лучше и добрее.
С тех пор как похоронила сыновей, она не поет дома. Но поет вместе со своим коллективом. И когда песня вырывается из души вольной птицей, и льется целительным бальзамом на ее уставшее сердце, она понимает, что живому — живое. Что легкая судьба — это скорее исключение. И так хочется сделать кого-то хоть чуть-чуть счастливее.
И ради этого стоит жить.
Оксана СЕМЕНОВА