Исповедь по собственному желанию

Наверное, со многими из нас случались неприятности, которые хотелось бы стереть
из памяти, а не то что делиться ими с посторонними.

Героиня же этой публикации сама искала встречи с корреспондентом, желая рассказать подробности своей далеко не безупречной биографии. А потом стремилась поскорее выговориться, словно боясь, что ее не захотят слушать. Прощаясь, вручила три школьные тетрадки, исписанные ровным крупным почерком. Из них так и рвется наружу отчаянный крик души.
Автор даже свои настоящие имя и фамилию не считала нужным скрывать. Но я, памятуя
о журналистской этике, все же не делаю этого, предпочтя вымышленные имена настоящим, а некоторые и вовсе не называю. Ведь почти все обладатели их — жители Калинковичей и Калинковичского района, где многие слишком хорошо знают друг друга. Татьяна Андреевна так предваряет свою исповедь: “Представляю негодование, презрение
и даже гнев читателя, направленные против меня. Но это
горькая и страшная правда. И только желание хоть кого-то пре-достеречь от подобных ошибок дает мне силы продолжать писать”.

Дорога в ад
48 лет прожила я на этом свете и лишь недавно, к своему горькому стыду, поняла глубокий смысл библейской заповеди “Возлюби ближнего, как самого себя”. Возлюбить — это значит не желать и не делать больно другим, ибо даже незначительное, причиненное нами зло к нам же и возвращается. Все так и случилось со мной. Горе, причиной которого я была сама, вскоре постучалось в двери моих детей. Это несправедливо, что дети вынуждены расплачиваться за грехи своих жестоких и бестолковых родителей, но мир так устроен: за все надо платить.
А ведь вначале моя жизнь складывалась прекрасно: семья, дети, дом, престижная работа в солидном учреждении. В доме все, что необходимо для нормальной жизни. Многие даже завидовали мне. Может, от этого все чаще и находились причины радоваться жизни за рюмкой водки. Мое падение началось незаметно только для самой себя. Случилось это в начале 1990-х, что тоже не случайно. После рождения младшего сына поменяла работу, а вскоре, глядя на других, занялась “бизнесом” — возила на продажу в Россию молочные продукты. Тогда за пару поездок в Москву можно было прилично заработать. Но была и оборотная сторона у прибыльного бизнеса. Такие поездки, как правило, сопровождались обильными выпивками в разудалой компании. Муж тоже не был трезвенником и примерным семьянином. После семейных скандалов я все чаще прикладывалась к стакану. Мы развелись, но продолжали жить в одном доме.
Не зря говорят: одна беда не ходит. Несчастья и впрямь посыпались одно за другим. Моя мама, бывшая мне опорой всю жизнь и не дававшая еще раньше упасть на дно, умерла от инфаркта, еще раньше от рака умер отец. Мой единственный брат, как и я, пил, попал в ЛТП, а выйдя оттуда, отравился этиловым спиртом и тоже умер. Вместо того чтобы противостоять судьбе, думать о детях (а их у меня было трое), я заливала горе водкой. Чтобы похоронить мать и брата, пришлось залезть в долги. “Помощь” предложили друзья по “молочному” бизнесу — супруги-цыгане. Не бескорыстно, а в обмен на услугу. “Привезешь мак из деревни, — предложили они. — За цыганами милиция зорко следит. А ты никаких подозрений не вызовешь. Заберешь сумку в условленном месте и рейсовым автобусом доставишь в Калинковичи. Мы тебя встретим на вокзале”.
С легкостью я выполнила эту просьбу, не желая задумываться над тем, какое страшное преступление совершаю. А между тем, словно в наказание за него, судьба уготовила мне очередной удар. Не выдержав беспрестанных пьяных скандалов между мной и бывшим мужем, наша старшая восемнадцатилетняя дочь добровольно ушла из жизни, оставив маленького сына, который тоже вскоре умер, не прожив и года. Вот тогда бы мне задуматься: может, это божья кара за мою беспутную жизнь? Но разве одурманенный алкоголем мозг способен здраво мыслить? Постепенно из симпатичной молодой женщины я превратилась в неряшливую, опустившуюся, неопределенного возраста бабу. Забросила дом, детей — заботиться о них было недосуг. Доходило до того, что руки мыла только тогда, когда приходилось отмывать пустые бутылки от этикеток...
Я уже три года была наркокурьером у цыган, когда в 1999 году познакомилась с Ниной. Впервые мы встретились в цыганском поселке, в доме моих “работодателей”. Они изготавливали “ширки” из привезенной мною маковой соломки. Муж Нины, уроженец деревни Гулевичи, тоже употреблял наркотики, и они приехали за очередной партией. Тогда еще 24-летняя Нина сама не кололась. Иномарка и полный кошелек денег говорили о внешнем благополучии этой семьи. И лишь горящие глаза главы семейства выдавали в нем раба пагубной привычки, глубоко больного человека. Спустя какое-то время я вновь встретилась с Ниной. В этот раз она была одна и покупала наркотики не только для мужа, но и для себя. Объясняла это так: “Не хочу быть белой вороной в кругу друзей. Надоело выслушивать от них, что не умею жить с кайфом. Вот побалдею немного и брошу”. Не бросила...

Бизнес на чужих слезах
Наш совместный с цыганами бизнес процветал. Их задания мне пришлось выполнять много раз, на протяжении семи лет. Я исколесила не только соседние районы, но бывала и на Украине, и в Гродненской области, где на границе с Прибалтикой долгое время действовал перевалочный наркопункт. Бывало, что по 600 — 800 стаканов маковой соломки доставляла за одну поездку. Полностью устраивала своих “благодетелей”. Им недорого обходились мои услуги — чаще расплачивались водкой. В общем, обе стороны были довольны, но все же цыгане предупреждали: “Не вздумай нас “кинуть”. Иначе плохо придется не только тебе, но и твоим детям”. Они не зря беспокоились. В редкие минуты просветления я приходила в ужас от того, что делаю: скольким людям принесла несчастье, сколько семей разрушила за семь лет. Все отчетливее осознавала это, оставаясь наедине со своими мрачными мыслями. Решение покончить с этим зрело исподволь, и случай подходящий вскоре представился. Однажды по каким-то причинам “партнеры” не встретили меня, и огромную сумку с наркотой пришлось привезти домой. Вот тут-то я решилась позвонить в райотдел милиции и во всем признаться. Там не сразу поверили, что я и есть та самая неуловимая наркокурьерша. Но явка с повинной и с “поличным” не оставляла сомнений. Ни разу не пожалела о том поступке и благодарю Бога за то, что дал мне возможность его совершить. Видно, он позволил мне спасти свою грешную душу.
Далее в моей рабской жизни произошло важное событие. Это было спасение, несмотря на то, что за мной захлопнулась дверь камеры предварительного заключения. Впереди — пять лет тюрьмы, но я знала, что теперь уже моя никчемная и беспутная жизнь будет принадлежать только мне. Мое рабство кончилось после суда, и у меня появилась возможность хоть как-то начать искупать свои тяжкие грехи, а в будущем изменить свою жизнь и жизнь моих несчастных детей. И самое главное: я больше не смогу совершать свои гнусные злодеяния, калечить чужие судьбы, заставлять страдать несчастных матерей, жен, детей — всех, у кого в семье есть наркоманы.

Тюрьма
Наказание отбывала в гомельской исправительной колонии и в колонии в Заречье Речицкого района. Хотя я и была лишена свободы на пять лет, но тем самым государство взяло меня под защиту. Получилось, что не мне вынесли приговор, а моим детям. В заключении у меня были крыша над головой, чистая постель, трехразовое питание, а они остались совсем без присмотра, часто ночевали по чужим углам и нередко ложились спать голодными. Отец отказался от них, не нужны они были и родственникам. В итоге Петр, мой сын, совершил преступление — украл продукты (для себя и своей сестры, кормящей младенца) и тоже оказался в колонии для несовершеннолетних. Во всех их несчастьях была виновата только я — на их хрупкие плечи легла расплата за мои грехи. Мое падение началось, когда не стало моей матери, а я бросила собственных детей, совсем еще несмышленых, на произвол судьбы. Как им было устоять перед ее ударами, не сломаться?
Многие молодые девушки, вместе со мной отбывавшие наказание, также расплачивались за грехи собственных родителей. Там было немало и наркоманок. Ирину, к примеру, подставили благодетели-цыгане. Раньше она работала проституткой на дорогах. Каким-то образом попала в наш город и за наркотики выполняла самые извращенные сексуальные прихоти цыган, даже стариков и детей. А когда Ирина заразилась сифилисом, ее уличили в краже и отправили с глаз долой. Не удивительно, что тюрьму она считала своим избавлением: “Хорошо еще, что жива осталась, а то могли бы убить и закопать в лесу. Ведь меня никто бы и не искал. Возьму на себя и чужую вину, лишь бы подольше не выходить на волю”.
И если одни осознавали, чем обернулся и к чему еще может привести наркотический кайф, то другие продолжали находиться в полной зависимости от пагубной страсти. Вспоминаю свою соседку по нарам, девятнадцатилетнюю девчушку из Минска. Ей дали небольшой срок, один год, и все ее мысли сводились к одному: быстрее бы на свободу, чтобы получить желанную дозу героина. “А что остается делать, если мать-алкашка бросила меня ребенком на вокзале? Меня подобрали цыгане, с ними я живу, а наркотики — единственный способ забыться и не думать о том, что будет завтра”.
Мне и прежде приходилось видеть мучения этих людей. Видела, как в лютый мороз парень отдавал теплую куртку взамен на дурманящее зелье, как за одну дозу его девочка снимала новые сапоги и бежала домой в рваных, с чужой ноги, тапочках. Но увиденное в тюремной камере — ничто даже в сравнении с фильмами ужасов. Во время ломки наркоманы кричат от нестерпимой боли в голове, суставах. Охранники могут только один раз вызвать скорую, но обезболивающие средства помогают ненадолго...
В тюрьме я видела, какой ужас испытывают девчата, узнав о еще одном приговоре, куда страшнее тюремного срока — о том, что они ВИЧ-инфицированы. Такие узницы на зоне содержатся отдельно от других осужденных. Для них существует своеобразная тюрьма в тюрьме — своего рода отряд смертниц. Если для других есть хоть какая-то свобода передвижения по тюремной территории — в библиотеку, дом ребенка, молитвенную комнату, баню, санчасть, то они и этого лишены. Даже мы могли видеться со своими знакомыми, больными СПИДом, только идя в столовую. Раз в год в тюрьме проводится “день отряда”. Приезжают родственники, они могут посещать тюремные блоки, четыре часа без надзора общаться с нами. ВИЧ-инфицированным и это не положено.
В тюрьме судьба снова свела меня с Ниной. И если я понемногу начала принимать человеческий облик, то она представляла собой жалкое зрелище. С разрешения конвоя удалось немного пообщаться с ней. Нину и ее мужа посадили за кражу. Им нужны были деньги, чтобы покупать наркотики, которых требовалось все больше. Еще раньше квартира, машина, мебель, драгоценности, модная одежда — все ушло на них. Сына Нины ее мама забрала к себе в Россию.
В колонии я прилагала все старания, чтобы скорее выйти на свободу. Без замечаний и нарушений отбывала приговор, и администрация была не против моего условно-досрочного освобождения. Оно уже приближалось, но особой радости я не испытывала: как встретят меня дома? Ведь судьбы моих детей мною же, давшей им жизнь, и искалечены. По большому счету, я украла у них детство.

Освобождение без свободы
Освободившись, я старалась восстановить мною же разрушенное, прекрасно понимая, что только трезвая жизнь поможет мне в этом. Не скрою, что случались срывы: несколько раз, как и прежде, я пыталась заглушить мрачные мысли вином. Пришлось обратиться за помощью к психологу, наркологу. На свободе я снова осознала, что за все надо платить, а за такое прошлое раз и навсегда расплатиться невозможно. Хочется все забыть, но не получается: страшные грехи давят тяжким бременем, не давая заснуть.
Вот уже третий год, как я дома, вместе со своими детьми. Но одна, наедине с собой, не могу остаться ни на минуту — вместе со мной и мои преступления, от которых меня уже никто не освободит. Надо самой испытать боль, горе, отчаяние, ведь виновник своих бед — я сама и больше никто. Скольких радостей я лишила детей, сколько боли и горя принесла им! Это не вино я вливала себе в горло, а капельки радости, искорки смеха своих детей, которые уже разучились радоваться жизни, но все равно любили и жалели меня.
В Санкт-Петербурге есть музей уродов с физическими изъянами. А я бы в назидание молодежи, чьи руки тянутся к стакану и шприцу, соорудила бы выставку моральных и душевных уродов с описанием их грешного пути. И первым экспонатом предложила бы себя — как наглядное пособие прожигателям жизни, тем, кто не задумывается о последствиях наркотического и алкогольного кайфа. Рядом со мной стояло бы еще немало таких уродов с черными душами и грязными руками. Один из них — моя давняя подруга, у которой нет трудового стажа, но богатейший преступный опыт, зоновский авторитет. Финал всей ее “красивой жизни” — инвалидность в сорок лет. Пересмотр дела по ходатайству колонии и досрочное освобождение. За ее грехи теперь расплачиваются престарелая мать и сын, на плечи которых легли заботы о ней.
Последний раз мы встретились с Ниной на воле, после того, как обе освободились. Я торговала клюквой на рынке и увидела ее. Мы разговорились. Тусклые, безжизненные глаза на изможденном лице лишь однажды оживились, когда она вспоминала сына. Нина призналась, что для него она умерла — так будет лучше. А вскоре и ее не стало.

Обретение надежды
На свободе мне понадобилось еще какое-то время осознать, понять умом и сердцем, что, несмотря ни на что, я женщина и мать. Я нужна моим детям! Они никогда не оставляли меня одну. В письмах писали, что прощают, уверяли в своей любви, ждали меня. И я стараюсь снова стать матерью для них, вернуть им веру в меня. Впервые я почувствовала себя человеком, приносящим им не только горе, но и радость, поддержку, свою любовь. Почему Бог не послал мне раньше это прозрение?
Наконец я почувствовала вкус другой, настоящей, жизни, увидела, какой красивый наш город. У меня замечательные дети. У младшей дочери уже своя семья, зять тоже хороший. Сын работящий, заботливый. У нас теперь общие заботы, интересы. Дочь с зятем собираются делать ремонт — надо помочь им. Сын хочет накопить денег и купить машину — всячески поддерживаю его в этом желании. Бывает, принесу ему какое-то лакомство, и только потом вспомню, что теперь оно ему не очень-то и нужно: уже взрослый, сам неплохо зарабатывает. Но никогда не прощу себе их безрадостного детства, когда вместо того, чтобы купить им гостинец, последние копейки отдавала на бутылку. Я в неоплатном долгу перед самыми дорогими мне человечками. Как могу, стараюсь искупить свою вину перед ними и прошу у Бога, чтобы дал мне для этого еще немного времени.

Послесловие
Татьяна Андреевна работает на рынке. Здесь мы и встретились. Рассказывает, что зарплата небольшая, но деньги, в отличие от прежнего, всегда есть. На жизнь хватает и детям удается помочь. А еще она занялась общественной деятельностью — в клубе “Перекресток” при детском приюте. Там тоже несчастные дети, до которых нет дела родителям. Может, ее пример образумит их?
В свободное время да по ночам, когда не спится, она пишет историю своей жизни, в которой, по ее собственному признанию, больше черных страниц, чем светлых, но переписать их набело невозможно. Свои “жизнеописания” дает читать многим. Большинство недоумевает: “Зачем тебе это? Не стоит посвящать посторонних в подробности такого прошлого”. Она упорно придерживается другого мнения: если хотя бы одного человека эти откровения уберегут от неправедного пути, значит, не зря изливает душу. На мое замечание о том, что срок ее другой, настоящей, жизни еще не очень большой, вдруг не выдержит, сорвется, отвечает: “У меня теперь трезвый и здравый разум, сильные работящие руки и горячее желание изменить свою жизнь. Уверена: все у меня получится”. Похоже, что говорила она искренне, и хочется верить, что так и будет.
Любовь ЛОБАН