Дело жизни и смерти

По вторникам и пятницам людей
с подозрением на инсульт привозят на “скорой” в Гомельский областной клинический госпиталь инвалидов Отечественной войны (в остальные дни направляют в другие больницы).

Был вторник. И я, “прикомандировавшись” к дежурной бригаде “инсультного” отделения, ходила по пятам за врачом-неврологом Юрием Кавалерчиком (на снимке в центре). Никогда не представляла себя в белом халате. Врач для меня — профессия-табу. Физически не смогла бы пропускать через себя столько боли каждый день. Понятно, что привыкаешь, но все-таки…
Получив возможность подежурить с врачами одну смену, до конца не досидела. Даже в качестве стороннего наблюдателя выдержала только четыре часа. Потом сбежала.
Первых двух пациентов госпитализировали с диагнозом острое нарушение мозгового кровообращения. Я приехала позже. Поэтому для меня все пошло “по нарастающей”.
Первый при мне пациент. Зовут Анатолий. Небрит, хмур и неразговорчив. Состояние — уже не тяжелое. Его осмотрели. Сидит на кушетке. Я зашла в приемный покой как раз в тот момент, когда врач назидательным тоном говорил ему:
— Что ж вы, Анатолий, “горелки” так много пьете? Ни к чему хорошему это не приведет. Сколько вам лет?
— 22.
У меня глаза округляются. Потому что на вид Анатолию — лет 35.
А Юрий Григорьевич продолжает “допрос”:
— Пили вчера?
— Нет.
— А когда пили?
— Два дня назад.
— Ну, тут все ясно, — говорит Юрий, обращаясь ко мне. — Судорожный приступ с потерей сознания на фоне злоупотребления алкоголем и резкого прекращения его приема.
А девушкам-интернам:
— Пишите: “Судорожный синдром токсикоционного генеза. Рекомендации: наблюдение у невролога, исключить по возможности алкоголь, противопоказана работа на высоте, у огня, воды”.
Поясняет мне, что нельзя работать там, где потеря сознания может привести к смерти. И, кстати, если у человека хоть раз был судорожный приступ, ему нельзя водить автомобиль.
Анатолий встает и уходит. В приемной — временное затишье. Я уж начала думать, что не все так страшно и моим нервам присутствие в приемной по силам.
— Ну, — говорит Юрий Григорьевич, — пойдемте, я вам блок интенсивной терапии покажу. БИТ — это вроде мини-реанимации при отделении, рассчитанной на шесть мест. Здесь находятся больные, которым уже не нужна реанимация, но они в тяжелом состоянии. Между небом и землей. Если дело идет на поправку — их переводят в обычную палату. Если же нет…
От продолжения этой фразы у меня екает сердце. Зрелище открывается не для слабонервных. То есть не для меня. Это такой резкий диссонанс — солнце за окном и люди, которые, возможно, больше его не увидят.
Зря я храбрилась. С понурым видом выхожу из палаты. Идем в ординаторскую. Пьем вместе с интернами и другими врачами чай. Разговариваем. С ними интересно. Они так забавно и беззлобно подшучивают друг над другом, что я начинаю забывать, где вообще нахожусь. И тут заходит растерянная женщина. Нервно мнет в руках ремешок от сумки и с трудом сдерживает слезы:
— Я не знаю, мне к вам? Папу госпитализировали. У него инсульт?
— Вы присядьте и постарайтесь успокоиться. Слезами вы ему не поможете, — мгновенно посерьезнев, говорит Юрий. — Да, у него инсульт.
— А прогноз у него хоть положительный? Говорить будет? Ходить?
Сжимаюсь от этого бессвязного бормотания. И не знаю, куда девать сочувствующий взгляд. Тоже ведь сижу в белом халате.
— Не знаю, — просто говорит врач. — И не могу обещать, что все образуется.
— Юра!.. — грозно шепчет ему коллега и многозначительно сдвигает брови.
— Ну что? Я не могу зря обнадеживать. У нас специфическое отделение. Вы послушайте (это уже к женщине), естественно, мы будем делать все, что в наших силах, но вы же сами все понимаете.
На нее, почему-то, правда действует успокаивающе. А я очень отчетливо осознаю одну вещь, никогда раньше не приходившую мне в голову. То, что для остальных — вопрос жизни и смерти, для врачей — работа. Они выполняют ее каждый день. И, наверное, совсем по-другому смотрят на мир. Потому что им приходится сталкиваться с горем и болью постоянно.
— Не приносите отцу ничего сверхъестественного. Минералки без газа будет вполне достаточно, — советует Юрий.
— А что я маме скажу?
— Не говорите пока ничего. Скажите, давление подскочило сильно — отвезли в больницу.
За женщиной закрывается дверь.
— Эта еще ничего, держится, — рассуждает Кавалерчик. — А бывает, такого насмотришься и наслушаешься. Часто у людей просто истерики случаются. Наверное, это в работе самое трудное. Врачи могут реально что-то сделать только в первые шесть часов после инсульта. Чем раньше к нам обратиться — тем меньше последствий. А то у нас люди думают, что пройдет. Нога отнимается, а они: “Пройдет”...
Он собирается в столовую поесть. Но не успевает. Вызов. Привезли двоих. На всех парах несемся в приемную.
На каталке лежит бабуля, на кушетке — парень. Юрий Григорьевич занимается их осмотром и опросом, обращая внимание интернов на особенности патологии. Зовет родственников. У бабули — внучка, у парня — жена.
— Бабуля, как зовут вас?
— Анна.
— А отчество?
— Тимофеевна.
— Анна Тимофеевна, что беспокоит вас?
— Ой, да я не знаю, как сказать…
— Так и скажите. Что болит?
— Сердце.
Давление у нее “зашкаливает”.
— Понятно. А вы можете сжать мне палец? Вот так, жмите изо всей силы. А теперь поднимите ногу.
Юрий кладет ей на ногу руку и придерживает. Бабуля двигает ногой и выдает:
— Чего ты держишь?
Все смеются. Она улыбается тоже.
— Ну правильно, я держу, а вы попробуйте поднять…
Это дается бабуле с трудом.
Парень на кушетке трясется, как будто замерз. Выглядит страшно. Рубашка расстегнута. На груди татуировка и порезы в виде крестов.
— Не нравится мне этот пациент, — вполголоса говорит врач. — Нездоровый какой-то.
Подходит к нему.
— Как зовут тебя?
— Толик.
— Алкоголь принимал накануне?
— Нет.
— А наркотики?
— Нет.
— Болит что-нибудь?
— Нет.
— Порезы у тебя откуда?
Парень молчит. Юрий наклоняется и читает надпись на груди: “Я сыт по горло вашей добротою”. Выходит поговорить с женой Толика. Та уверяет, что он действительно не пил и наркотики не принимал. Говорит, что недавно вышел из тюрьмы. А накануне просто сильно переволновался.
Возвращаемся в приемную. Анну Тимофеевну увозят в реанимацию, Анатолию делают инъекции, чтобы снять судороги. Привозят женщину в бессознательном состоянии. Выясняется, что у нее диабет. Возможно, у нее диабетическая кома. Берут кровь на сахар. Напряженно ждем результатов анализа. Привозят еще одну пациентку в очень тяжелом состоянии. Решаю уйти. Чувствую: только мешаю.
После дежурства прошло несколько дней. С одной стороны, не могу избавиться от странного чувства хрупкости человеческого бытия. С другой, появилось чувство гордости, что у нас в области есть учреждение, где по-человечески, на высоком профессиональном уровне принимают тяжелейших больных и создают хорошие условия пребывания в больнице. Здесь внедрена новая медицинская технология лечения больных с острым нарушением мозгового кровообращения, начиная с реанимации и заканчивая реабилитационным отделением.
Поверьте, после того, как побываешь в подобном медучреждении, намного легче воспринимаешь трудности, не зацикливаешься на них. Жаль, что многие понимают это уже потом, когда с ними или с их близкими произошло несчастье. А ведь самая большая наша ценность и единственная непоправимая утрата — жизнь. Берегите себя.
Кристина КАВЕРИНА