Моя стронциниада

Признаюсь честно, когда решила побыть “в шкуре” радиолога лесного хозяйства, даже и не предполагала, что меня ждет впереди. Вернее, думала: ну разрешат наполнить емкости исследуемым продуктом, ну дадут посидеть за прибором, а потом будут просто разговоры за чашкой чая… Но “схалтурить” начальник отдела радиационного контроля областного производственного лесохозяйственного объединения Вячеслав Жуков
не позволил. Скептически посмотрев на мою “экипировку”, в которой, скорее, ходят на официальные мероприятия, сказал, что подыщут что-то более подходящее:
— Поедем в лес на отбор проб почвы. И не за забор лесхоза, а в настоящую “зону”. Конечно, чтобы работать у нас, надо пройти специальные курсы, обладать знаниями и спецодеждой. Средства индивидуальной защиты получишь, и будем считать, что на сегодня ты поступаешь стажером техника-радиолога.
Мы отправляемся на мою первую “охоту за радиацией”.

Вы фоните, фоните надо мною, березы…

Перед выездом из областной лаборатории ПЛХО, размещенной в Новобелице, производим замеры воздуха, устанавливаем “среднегомельское” значение — 0.015 миллирентген в час как пороговое: будет радиационный фон выше — прибор просигналит. Пока “УАЗик” катит по городским улицам по направлению к Ветке, беседуем.
— Помимо многих задач, контроль почв — одна из основных для нашей службы, — рассказывает Вячеслав Жуков. — В зависимости от плотности загрязнения территории в лесу устанавливается регламент работы: можно ли там собирать грибы, рубить лес или вообще человеку там быть незачем — опасно… Едем в Ветковский спецлесхоз не потому, что он недалеко от Гомеля. Здесь 100-процентное загрязнение земель. Это самые “грязные” в Европе лесные насаждения, на которых ведется хозяйственная деятельность.
— А часто ли надо контролировать или измерил один раз добросовестно, составил карту — и все?
— Эта работа идет непрерывно. В одних лесхозах прошло уже десять лет с момента предыдущего измерения — положено перемерять. Другим отдали земли, выведенные из сельхозоборота. Это тысячи гектаров, на которых надо будет сажать молодые леса, но предварительно мы производим замеры. Бывают и экстренные работы. Например, в лесхозе на территории свыше 15 кюри на квадратный километр усыхают ценные породы деревьев — их надо спилить, но там всякая хозяйственная деятельность запрещена. Поэтому, прежде чем разрешить работать лесорубам, предварительно туда идут радиологи — отбирают пробы почв, делают замеры, уточняют ситуацию, чтобы максимально обезопасить человека от внешнего и внутреннего облучения.
Проинструктировав, меня облачили в халат, перчатки, головной убор и респиратор типа лепесток, который упорно не хотел “сидеть” на носу и подбородке так, как положено — полностью герметично… Меня передают под опеку нового руководителя практики — инженера-радиолога Ветков¬ского спецлесхоза Раисы Доломакиной.
Нас высаживают в лесу. Беру в одну руку дозиметр, в другую — папки, бланки, пакеты для образцов, а Раиса Владимировна — карты и пробозаборник. Отыскиваем квартальный столб, “привязываемся” к местности и двигаемся с востока на запад. Нам надо пройти квадрат, стороны которого по 500 метров. Через каждые 100 метров останавливаемся и трижды производим контрольный замер фона. Вычисляем среднее арифметическое и заносим в ведомость. Несмотря на респиратор, начинаю беседу:
— А обычно на отбор проб вы тоже вдвоем ходите?
— Почти всегда одна. Правда, дозиметр полегче беру, но он дольше считает. Не доверяю такую ответственную работу никому — сама измерила, сама отобрала пробы и знаю, что все четко, технология соблюдена. Дело-то это трудоемкое и утомительное. В этом квартале нет буреломов и болот. Но бывают такие, что ни пройти, ни проехать. Да еще мошки с комарами, да заросли малины. Чтобы не сбиться, стараюсь по тропкам и дорогам ориентироваться. Мобильник работает только недалеко от города.
Приятной прогулки не получилось, хотя и места здесь красивые. Уже на первой стороне “квадрата” рука устала нести прибор — даже просто пройтись со всем этим скарбом по лесу непросто. А замерять, вычислять — работа нудная. На одну сторону “хорошего” леса у нас ушло больше 40 минут. На все — три часа. И это без буреломов… Потом по ведомости определяем минимальный, максимальный и средний уровни за¬грязнения. Забор пробы следует брать там, где получилась “серединка”. Нам с Раисой Владимировной повезло: территория загрязнена довольно однородно. Если бы были большие разбежки — пришлось бы посередине еще проходить с дозиметром. И пробы брать две.
Забор образца — тоже целый ритуал, и требует времени. Надо сделать три измерения на высоте метра над землей, потом столько же у самой поверхности. И так в четырех точках. Потом выбрать среднюю по уровням и загонять пробозаборник в почву, как обычную лопату. И тут выяснилось, что, довольно легко освоив приборы, мужественно отмахав по лесу положенные километры, в этом я оказалась “слабаком”. Даже прыгать на “лопате” пришлось — в землю она лезть никак не хотела.
За день такой работы радиолог может обследовать не больше трех кварталов. А в Ветковском лесхозе их 1224. Нетрудно сосчитать, сколько времени надо для выполнения такого объема работы…

Когда “приборы зашкаливают”?

Привезенные с мест образцы хранятся не в самой лаборатории, где работают люди, а в специальном хранилище, которое построено во дворе — в домике со знаком “радиационная опасность”.
Прежде чем начать лабораторные исследования, вытряхиваю вещи, отправляюсь в душ. Так положено после работы с радиацией — это значительно снижает внешнее облучение. Кстати, особенно “собирают радиацию” волосы.
Сейчас мою добычу измерять будем! Конечно, снова перчатки, респиратор, халат и головной убор. Все манипуляции с образцами производят в специальной комнате со стеллажами. Здесь нельзя долго находиться — “лесные дары фонят”. Специальный стол, прозрачный защитный экран с прорезями для рук. Вот в этом ограниченном пространстве я и работаю под четким руководством техника-радиолога ПЛХО Александры Андриевской, с которой начальником взято слово “только объяснять и ничего за меня не делать”. В процедуру настройки уникального прибора “Припять” не вникаю. Мне бы со своими образцами разобраться. Элементарно вроде — из перемешанной и высушенной почвы выбрать камни, кусочки коры и насыпать все в специальную емкость. К тому же в нее надо умудриться поместить весь образец. И почему-то начало казаться, что обе руки у меня левые. Но справилась. На все про все ушло минут 15. Профессионалы укладываются за несколько…
— Прежде всего, надо взять документ, заполненный в лесу, сделать записи в журнале: откуда образцы, кто отобрал и какой там фон, — учит Вячеслав Жуков. — Теперь ставим образец в прибор.
Послушно жму кнопку, и со специфическим звуком аппарат открывается.
— Здесь свинцовый экран. Поэтому весит “Припять” более полутора тонн, — комментирует “шеф”.
Образец установлен, крышка плотно за¬крылась, под руководством специалистов ввожу вес образца, нажимаю старт. Для такой “грязной почвы” понадобилось 20 — 30 секунд, и на экране появился результат: 8559 беккерелей в час. Если бы образец был из “чистого” лесхоза, контрольный счет шел бы не на секунды, а на минуты.
Затем по специальным формулам беккерели переводятся в кюри, и определяется плотность загрязнения. В моем случае получается 62 кюри на квадратный километр. Если честно, в этом момент не по себе стало. Ничего себе лес! И от земли, которую я недавно отбирала, насыпала в специальные емкости, сразу захотелось отодвинуться подальше.
— А от нее и надо отодвинуться, — ответил на мои мысли вслух Вячеслав Владимирович, — вокруг нее фон повышен в разы. А сейчас ты увидишь очень страшную вещь.
Этот мешочек с золой достали из свинцового ящика. Мне не раз доводилось слышать выражение “прибор зашкаливает”. Но, как выглядит... “Умную “Припять” от золы “заклинило” — она просто решила, что так не бывает. Рассчитан этот точный прибор на величины до 55 тысяч кюри. Здесь же оказалось (определили с помощью другой аппаратуры) 88 тысяч! И это при том, что материалы и вещества, имеющие уровни 10 тысяч кюри, классифицируются как радиоактивные отходы и требуют специальной процедуры захоронения!
— Наверное, зола из самого реактора… — предполагаю я.
— Нет. Она была в качестве эксперимента взята в Наровлянском лесхозе. Там топливную древесину, превышающую норму, сожгли и золу привезли в Гомель для контроля. Такие дрова мы запрещаем продавать населению, и официально они не продаются. А вот если человек нарубил их в лесу сам — представляете, какой мини-реактор получится в его печке! А если такую “золу” в огород для удобрения высыпать — можно возле своего дома зону
устроить.

С дозиметром по жизни

До катастрофы на ЧАЭС профессия радиолога была редкой. Такие специалисты встречались в армии, в научных институтах и изредка в сельском хозяйстве. Естественно, ни вузов, ни училищ, где бы готовили радиологов, в Беларуси не было. После катастрофы первых специалистов готовили на курсах в Москве. Многие ведущие радиологи Гомельщины прошли через них. Потом курсы стали организовываться в Гомеле. Сегодня, читая лекции будущим радиологам, Вячеслав Жуков отмечает, насколько наука и практика шагнули вперед за 20 лет. Уровень знаний, которые давали тогда и которыми белорусские специалисты обладают сегодня, — небо и земля.
Теперь профессию радиолога можно получить и на курсах общих, и по отдельному профилю: сельское хозяйство, лесное, и даже в вузе.
— Как лично вы пошли в радиологи? — спрашиваю у Вячеслава Жукова.
— Я в Институте леса работал старшим инженером. Когда начала организовываться наша служба, мне предложили эту работу. Тогда о радиации знали мало. У нее нет ни запаха, ни цвета, и никто на тот момент не представлял результаты воздействия ее на человека. В 1987 году я первый раз попал в 30-километровую зону. Трудно было привыкнуть работать в респираторе, защитном костюме, перчатках и сапогах в 30-градусную жару . Но чем больше выезжал в “зону”, тем сильнее понимал, что радиация — это опасно, тем больше себя защищал. Человеку трудно объяснить, что такое радиация, почему ее нужно опасаться. Например, в Ветковском и Чечерском районах, где чистых лесов просто нет, грибы вообще собирать нельзя. Но в некоторых деревнях в сезон грибы, ягоды, рыба составляют до 60 — 70 процентов рациона питания. Можете себе представить, какие это дозы внутреннего облучения! Ну и, косвенно, внешнего: по лесу ходят, одежду не вытряхивают. Поэтому информируем, информируем и еще раз информируем...
— Да, у радиолога в лесном хозяйстве работа не мед. Мне в лесу даже просто рук не хватало — позавидовала индийскому божеству, — заключила я в конце рабочего дня.
— Ты видела одну тридцатую часть работы! Вот в следующий раз позову брать образцы древесины, — оптимистично пообещал Вячеслав Владимирович.
P. S. Кстати, профессия радиолога в лесном хозяйстве в перечень “вредных” не попадает. Так что и молока не положено.
Лилия ВЕЛИЧКО