Борис Гребенщиков: “Жизнь так хороша, что хочется поделиться”

Вся моя жизнь прошла под аккомпанемент песен Гребенщикова. Еще до выхода пластинок на фирме “Мелодия” друзья постарше давали переписывать ходившие по рукам его магнитоальбомы. Слушать “Аквариум” считалось признаком интеллектуальности.

В годы перестройки
в интеллигентных компаниях радостно пели “Поезд
в огне” Гребенщикова,
а после выхода фильмов,
в которых звучали произведения БГ, запели их под гитару и подростки в беседках. Признаться, никогда
в жизни не допускал мысли о том, что когда-нибудь познакомлюсь с легендой рока лично. Но недавно БГ
и “Аквариум” приезжали
в Гомель с концертом, и
я встретился с Гребенщиковым и взял у него интервью.
— Вы представляете целую эпоху советской рок-музыки, на ваших песнях выросло несколько поколений. Как вы это на себе ощущаете?
— Никак. Я живу сегодня, то, что было вчера, меня мало волнует. Мы вполне довольны сделанным раньше, но жизнь происходит сегодня.
— Но вы чувствуете себя человеком-легендой?
— Нет, если бы чувствовал, у меня паранойя развилась бы.
— Вы пришли к восточной философии или она к вам?
— В юности столкнулся с “Дао дэ дзын” и подобными книгами и понял, что по неизвестным причинам это меня устраивает больше всего, это — мое. Почему это произошло? Не знаю. Мистических объяснений искать не хочу. Я вообще-то не курю, но разволновался (пошутил, закуривая сигарету).
— На какие периоды вы делите для себя свою жизнь и творчество?
— Я до сих пор пытаюсь научиться писать песни. До сих пор этого не умею, но очень хочу научиться. Все, это единственный период.
— Вас слушают даже дети, и вот моя дочь просила узнать: кто или что вдохновляет вас на сочинение песен?
— Маленькой девочке не соврешь, придется подумать. Знаете, жизнь вокруг так хороша, что хочется поделиться. То есть я получаю так много, что хочется отдать что-нибудь взамен. А единственное, что могу дать взамен, — это писать песни.
— Есть ли в вашей жизни
что-либо, что вы очень хотели
бы сделать, но по каким-то
причинам не можете и не сможете?
— Нет. Мне хотелось бы съездить, например, в Китай. Но это такое абстрактное желание, потому что у меня нет никакого побуждения туда ехать. А чай можно и здесь выпить. Встретиться с как можно большим количеством интересных людей и повидать как можно больше интересных, с моей точки зрения, мест — это, пожалуй, все, что я хочу. И песен еще написать и записать. И поработать с хорошими людьми.
— Чем занимаются ваши дочери? Унаследовали ли они ваш талант сочинительства?
— Нет, у них свои таланты. Одна оканчивает школу, вторая довольно успешно работает в театре, на телевидении и в кино.
— Как считаете, вы хороший отец?
— Мне это сложно оценивать, лучше спросить у детей. Они меня иногда видят, но очень редко.
— Как проходит ваш самый типичный день?
— Просыпаюсь, весь день валяюсь в постели, пишу радиопередачи для “Радио России” о хорошей музыке. Сейчас вот с вами беседую, потом еду на концерт. Настраиваемся с группой, отыгрываем концерт, обедаем и едем в другой город. Вот самый обычный день.
— Правда ли, что свою первую гитару нашли на помойке?
— Да, это так. Учился я тогда где-то в классе втором-третьем.
— Мне рассказывали ленинградские режиссеры, что вы начинали с того, что давали концерты на квартирах, где вам скидывались по рублю…
— Мы играли везде, где была возможность это делать.
— В ранних альбомах вы пели о любви к портвейну. А какие напитки предпочитаете сейчас?
— Зависит от обстоятельств, от выбора, который мне предоставлен.
— Будут ли у вас еще песни или даже альбомы типа “Старика Козлодоева” или так писать, считаете, уже несолидно?
— Как несолидно? У меня и сейчас песни совсем не более солидные.
— Некоторые поклонники сожалеют, что вы воспеваете не православие, а восточные религии…
— Я достаточно много времени уделяю и Западу, и Востоку, и всему остальному. Бог один, поэтому и философия все равно одна везде. Вся разница, существующая в философиях и религиях мира, основана на местных культурных особенностях. Поскольку Бог один, они все ведут в одну и ту же сторону. Мне интересно иметь общечеловеческую точку зрения, давая возможность каждой культуре расти по-своему.
— Кто есть Борис Гребенщиков сегодня?
— Так как у меня нет необходимости себя продавать, то нет и необходимости как-то себя обрисовывать, оценивать. Пусть это делают после смерти.
— Какую музыку, кроме своей, вы сейчас слушаете?
— Ну, свою я не слушаю, а играю. Вообще, самую разную. Мне интересно все хорошее, что было сделано за последние 400 лет.
— Вы следите за современным роком в странах СНГ, новыми группами?
— Как только появится что-нибудь, за чем можно следить, буду это делать. Пока не появилось.
— Как относитесь к Санкт-Петербургу и почему не пишете о нем песни?
— Мне сложно его куда-нибудь относить, потому что я там живу. У меня к Петербургу много больших и смешанных чувств. А песни, посвященные городу, как правило, пишут композитор и поэт, которым за это много заплатили.
— Вас интересуют деньги?
— Если в обществе все устроено более-менее нормально, занимающемуся хорошим творчеством человеку даже в голову не придет думать о деньгах. Потому что он и так делает то, что надо, его энергия уходит в людей и возвращается в виде материальных благ, позволяющих ему жить и работать дальше. У нас это не совсем так. Поэтому мы здесь, мягко говоря, зарабатываем меньше, чем наши коллеги по ту сторону русско-западной границы. Но при всем этом у нас есть возможность играть концерты, записываться. И каждый раз, когда возникает новая необходимость в деньгах, чтобы что-то сделать, они появляются. А если у нас есть какой-то материальный ресурс, который можем использовать по своему усмотрению, это хорошо. У нас такого нет, зато это заставляет нас постоянно играть и совершенствоваться в том, что мы делаем. Я не против и не за деньги. Они не имеют к творчеству ни малейшего отношения. С удовольствием занимался бы благотворительностью, если бы мы получали хоть что-то от выпускающих пластинки компаний. А этого нет.
— Какова сегодня степень вашей материальной обеспеченности, чтобы быть свободным человеком?
— По-человечески я и так свободен.
— Имею в виду свободу физического тела: захотелось, например, на пару дней слетать в Австралию, купили билет и полетели.
— На это нет возможности.
— Какой марки у вас джип?
— “Чароки”, но мне его подарили.
— Для своих музыкантов вы главный человек или все решаете сообща?
— Я не человек, я — бог. Для них я — бог. Каждую ноту, которую они играют, им приказано играть. Поскольку песни пишу я, то знаю, как они должны звучать правильно.
— Вы ноты знаете?
— Знаю одну ноту — “до”.
— При написании как вы фиксируете свои песни?
— Я их запоминаю. Если в голову пришло что-то неинтересное, оно и не запомнится. Отдельные куски текста записываю, музыку — нет. Я целиком в руках судьбы: что мне дают, то я и пишу.
— Если вас правильно понял, то вы как проводник высших сил на Земле?
— Как раз сейчас делаю передачу, что думают пишущие песни люди о том, как они пишутся. И из десяти опрошенных самых великих музыкантов XX века восемь говорят, что все напрямую идет от Бога и мы только редактируем. Двое из скромности этого не упоминают, но из текста понятно... Я не знаю, как пишутся песни, соврал бы, если б сказал, что знаю.
— В чем видите смысл жизни, занимаетесь ли самосовершенствованием?
— Смысл жизни — понятие нелепое, поскольку жизнь бесконечно больше любого смысла. Надо поверить Богу и понять, что он ничего плохого каждому своему сыну или дочери не делает. И тогда можно расслабиться и начать получать удовольствие от всего. Самосовершенствованием не занимаюсь. Я очень ленивый человек. У меня масса вредных привычек, но не тороплюсь от них избавляться, они меня совершенно не напрягают. Не сталкивался с насильственно внедренным самосовершенствованием. Когда придет время, тогда я буду лучше, а может и нет.
— Какое самое яркое впечатление вашей насыщенной жизни храните в памяти?
— Их очень много. Все они разной степени яркости, разных цветов. Было много фантастического и прекрасного. И, надеюсь, что еще не сегодня кончится. Я вполне доволен тем, как все было, включая ошибки.
Интервью взял
Игорь ЖУРБИН