Хранитель вечности
- 3095
- 11:15
- 24.01.2008
Поделиться
Она пришла в музей семнадцатилетней девчонкой. Не знала тогда, что он станет ее вторым домом. Если не первым. Сегодня она — профессионал музейного дела. И, тем не менее, считает, что нужно постоянно учиться этому ремеслу. Ее жизненная позиция может показаться кому-то далекой от общепринятых стереотипов. Но она имеет на это полное право. Потому что по роду деятельности связана с архивной работой, документами вековой давности. Именно это позволяет ей мыслить не сиюминутными категориями, а масштабно, с учетом исторического опыта.
Знакомьтесь: гостья редакции Татьяна Алексеевна ШОДА — главный хранитель фондов областного краеведческого музея. Очаровательная. Умная. Самодостаточная.
Эпонаты
В коллекциях нашего областного музея есть что-то такое, чего нет в других музеях?
— Это прежде всего коллекция бронзовых часов и канделябров. Для дворцов того времени вообще было характерно наличие этих предметов. Многие из них в свое время были куплены во Франции, есть и изделия российских мастеров. Правда, у нас сохранилась лишь малая толика из прежней коллекции — многое потеряно во время войны. Собрание дорого еще и тем, что это — мемориальные вещи. Они находились в усадьбе Паскевичей и пропитаны атмосферой той эпохи.
А вообще в нашем фонде более 155 тысяч единиц хранения. Есть вещи необычайно интересные. Иногда берешь в руки монету, и сердце дрогнет — понимаешь, что держишь в руках уникальный предмет. Старинные фотографии для меня, кстати, не менее уникальны, чем бронзовые канделябры, ведь они — свидетельства эпохи.
— Какую вещь вы назвали бы жемчужиной коллекции?
— В нашем музее хранится несколько поистине уникальных вещей. Например, грамоты Ивана Федоровича Паскевича на графское и княжеское достоинство. Это не просто документ, а настоящее произведение искусства. Или грамота на право подписания мира Туркманчайского от имени царя, данная Николаем I И. Ф. Паскевичу. Скульптурная композиция из карарского мрамора тончайшей работы “Похищение сабинянок”. Шкатулка, изготовленная в Варшаве в 1842 году. Статуэтка (мы ее называем Амур), которая, по легенде, была привезена Федором Ивановичем Паскевичем в 1870 году с Ионических островов. Действительно ли это венецианская работа XVII века, мы узнаем после экспертизы специалистов Эрмитажа.
— Может быть, какие-то экспонаты вам особенно дороги?
— У меня есть несколько любимых икон. “Богоматерь умиления” — эта храмовая икона попала в наш музей в конце 70-х годов. В глазах богоматери тоска — она знает, что ждет ее сына, хотя ему только три года. Но ничего не может изменить...
Люблю икону “Иоанн Богослов в молчании”. Иоанн, как известно, автор Апокалипсиса. Именно ему были доверены откровения Господа о жизни людей. Но, когда речь идет о самом последнем в жизни человечества, о том, какой нас ждет конец, Господь налагает на уста Иоанна печать молчания. Потому что люди не должны знать, что их ждет. Все зависит от них самих, от того, как они поведут себя. В этом заключена большая философия.
Люблю останавливаться еще около одной иконы — Николая Чудотворца. Она принадлежала когда-то моей бабушке, а до нее — ее родственникам. Я передала эту икону в музей, посчитав, что ее место здесь. Она напоминает мне о предках, о людях, которых уже нет на этой земле...
Дворец
— Скажите, как удалось в условиях классовой борьбы сохранить дворец — обитель бывших князей?
— Такие дворцы должны быть достоянием народа. Сразу после Октябрьской революции дворец был национализирован. В здании разместился гомельский Совет рабочих и солдатских депутатов. А в декабре того же года в Гомель пришла телеграмма за подписью Луначарского, который писал, что дворец является памятником истории и архитектуры, он принадлежит народу и его необходимо сохранить. Возможно, кому-то это и покажется странным, но после Октябрьской революции усадьба оставалась почти в неприкосновенности. То есть власть в стране поменялась, но отношение к ценностям — нет. Более того, описи, составленные до революции, использовались после национализации. По такому же образцу заводились книги учета в музее, который был создан 7 ноября 1919 года.
— Но ведь многие ценные вещи были вывезены…
— В условиях обострения классовой борьбы в Советской России был создан Антикварный экспортный фонд. Сначала вещи из музеев вывозились в Москву, а уже там искусствоведы отбирали из них предметы на продажу. В Москве было 33 склада с вывезенными ценностями. За вырученные деньги покупали продовольствие для страны. Именно тогда и появились люди, которые сделали на наших трудностях состояние. Один из них — американский миллионер Арманд Хаммер. Прошли годы, и в день 90-летия Хаммера его соотечественник Пол Гетти спросил, как делаются миллионы? На что Хаммер ответил, что все очень просто: дождитесь в России смены руководства, поезжайте туда и заключайте сделки. Вот почему любой исторический опыт нужно использовать, чтобы не повторять ошибок впоследствии.
— Сложно возвращать экспонаты?
— Вопрос непростой. Ведь вывозились они на основании тогдашних законодательных документов. Сейчас музеи могут работать на договоренности между собой. Вот вернул же Киевский исторический музей нам картину “Вид Гомельского замка” работы Адама Идзковского. По описи она числилась в гомельском замке, а как попала в Киев — неизвестно. В одном из каталогов наши сотрудники увидели эту работу, и коллеги из Киева вернули нам картину безо всяких проволочек. Это был акт доброй воли с их стороны.
—
Мнения
— Вы работаете в музее 30 лет. На ваш взгляд, меняются ли с годами посетители?
— 12 лет я проработала в научно-просветительном отделе, проводила экскурсии. А это главным образом школьники. Конечно, дети меняются. Сейчас они более раскованны, с ними сложнее разговаривать. Молодежь идет в ногу со временем, она знает компьютер, интернет. Но хотелось бы, чтобы слова “музей” и “компьютер” не стали для нее словами-антагонистами.
— Наверное, меняются со временем и взгляды на бывших владельцев дворца?
— В советское время особенно досталось Ивану Федоровичу Паскевичу. Его называли крепостником, апологетом царского самодержавия. А ведь Паскевич в числе четырех человек в России был полным кавалером Георгиевского креста. Это был талантливый военачальник. Паскевичи многое сделали для Гомеля, так же, как и Румянцевы. При Николае Петровиче был пущен первый пароход по реке Сож, который положил начало пароходству на территории Беларуси. Построен по проекту Бетанкура первый мост в Гомеле. Открыта первая ланкастерская школа. Эстафету Румянцева подхватили Иван Федорович Паскевич и его сын Федор Иванович. Это были умные, образованные люди, патриоты своей страны. Девиз на гербе Румянцева — “Не только оружием”, у Паскевича на гербе было начертано “Честь и верность”. И он его полностью оправдал.
К счастью, времена изменились, и сейчас совершенно иной взгляд на имена и деятельность Румянцевых и Паскевичей. Невзирая на существующий строй, надо давать людям объективную оценку, оценивать их по делам и заслугам перед Отечеством. Метерлинк писал, что многие умники могут задним числом подсказать, как нужно себя вести, зная уже, к каким последствиям привело то или иное событие. Но все, к сожалению, умны задним умом...
— Это правда, что Николай Петрович Румянцев говорил, что в России три столицы — Москва, Петербург и Гомель?
— Письменных свидетельств этому нет. Но Румянцев имел все основания так заявлять. Гомель для него много значил. И не случайно в завещании, написанном задолго за своей смерти, он просил похоронить себя в гомельском Петропавловском соборе. Николай Петрович умер в Петербурге 3 января 1826 года, Сергей Петрович выполнил волю брата и перевез тело в Гомель. В семейной усыпальнице около собора похоронены также восемь человек из рода Паскевичей. Такова была воля этих людей. Значит, город был им дорог и именно здесь они хотели найти свой последний приют.
Ситуации
— Как вы думаете, где на самом деле была похоронена Ирина Ивановна Паскевич?
— Последнее захоронение в усыпальнице было в 1903 году, когда умер Федор Иванович Паскевич. Ирина Ивановна надолго пережила мужа и умерла уже при советской власти в 1925 году. После национализации дворца захоронения в фамильной усыпальнице были запрещены. Я склоняюсь к тому, что последняя гомельская княгиня была похоронена у собора. Есть версия, что в 30-е годы ее тело эксгумировали и перезахоронили в другом месте — в нынешнем парке около университета имени Ф. Скорины. Но любое действие должно иметь свою логику. Для чего нужно было устраивать перезахоронение в 30-е годы? Думаю, прах Ирины Ивановны и ныне покоится у стены собора. И правильно, что на соборе сейчас есть мемориальная доска, а рядом установлен ее бюст.
— Если бы была возможность встретиться с хозяевами дворца, о чем бы вы с ними говорили?
— Наверное, мне было бы интересно встретиться прежде всего с Николаем Петровичем Румянцевым. Петр Александрович — человек военный. А Николай Петрович занимался и управлением государственным, и собрал вокруг себя людей, которым была небезразлична история. Во-первых, я бы поинтересовалась его книжным собранием, посмотрела бы раритетные вещи, которые находятся в его коллекции. Порасспрашивала бы его о житье-бытье в Гомеле и, конечно же, поведала бы ему, что будет через много-много лет после его смерти, как мы его вспоминаем. Иван Федорович Паскевич был не только военным, но и меценатом. Бывал во многих антикварных магазинах. С ним бы говорила на эту тему, а еще о Грибоедове, потому что он был женат на Елизавете Алексеевне Грибоедовой. Обязательно расспросила бы его о своих предках, потому что в одной из экономий в деревне Нивки жил мой предок по фамилии Лизунов. Кстати, имя его упоминается в отказной книге, он был писарем у Ивана Федоровича Паскевича.
— А бывают в вашей работе курьезные случаи?
— Бывают, конечно. Например, звонит мужчина и говорит: “У меня есть икона Андрея Рублева”. Я понимаю, что этого просто не может быть. Тот диапазон, который охватывает наша коллекция икон, в лучшем случае конец XVIII — начало XIX века. Он говорит: “Мне за нее давали “Мерседес”, но я не согласился…”
Перестройка
— Во время перестройки многие стремились пересмотреть и переписать отечественную историю. На ваш взгляд, нужно ли нам покаяние?
— Действительно, в период перестройки досталось многим, в том числе выдающимся военачальникам — Рокоссовскому, Жукову, писателю Шолохову, режиссеру Бондарчуку и другим талантливым людям.
Покажите мне хоть одну страну, которая так била бы себя кулаком в грудь, как это делали в республиках бывшего СССР. У каждой страны своя история. Была инквизиция в Испании, но там никто не сказал: мы должны покаяться за то, что сотворили. Возьмите Великую Французскую революцию. Ее жертвами стали не только Людовик XVI и члены его семьи, но и многие сотни тысяч простых французов. Ножи гильотины тупились от огромного числа казненных. Но сегодня Франция празднует день взятия Бастилии. Хватит и нам самобичевания. Вспомним Пушкина, который утверждал: какой ни была история, это история моего Отечества, и я принимаю ее такой, какая она есть.
— Но перестройка имела и положительные моменты...
— Безусловно. Она открыла нам новые имена, дала возможность читать закрытую прежде литературу. На этом бы и остановиться. Но мы пошли дальше — к унижению великой страны и великого народа. Дошло до того, что и Победа уже не наша, и не нужна она была нам, потому что “сейчас мы бы пили баварское пиво”.
Помню, как на заре перестройки в наш музей пришло взволнованное письмо от одного поляка. Он писал, что специально бывает в местах, куда приезжают торговать наши соотечественники, скупает у них советские награды, чтобы потом передать их нам. Вспомните: в годы перестройки стали убивать советских ветеранов за награды. А у берлинской стены, заметьте, в это время не было людей, торговавших немецкими крестами.
Будущее
— Как человеку с активной жизненной позиций, каким вам видится будущее нашей страны?
— Нам пора перестать заниматься самобичеванием. Иначе скоро о родной стране наши дети будут говорить “эта страна”, “в этой стране”. У нас нормальная история. Мы — великая страна. Думаю, историками эта тема еще будет исследована. Так же, как и развал Союза — это событие я считаю трагедией. И давайте не забывать патриота своего Отечества Николая Петровича Румянцева. Он говорил, что может простить нелестное высказывание в свой адрес, но когда говорят плохо о его стране, то простить этого не может. Вот это и есть патриотизм. На этом наш музей во главе с директором Александром Людвиговичем Олейником строит свою работу.
Корни
— Вы хорошо знаете свои корни?
— Род моей бабушки Марии Игнатьевны — из Нивок. Она говорила, что дед ее был писарем у Паскевича. Князь вызвал его к себе и спросил: “Где бы ты хотел получить землю?” Скорее всего, этот вопрос был связан с реформой 1861 года. Мой предок выбрал это место — деревня Огородня Добрушского района. Иоанн Кормянский, мощи которого находятся в Корме, был когда-то священником Свято-Никольской церкви в Огородне. Он крестил моих бабушек и дедушек по линии мамы и отца. У нас в музее хранится метрическая книга, я нашла в ней записи о рождении всех моих бабушек и дедушек, в том числе и Марии Игнатьевны, которая была очень интересным человеком. У меня есть фотографии, где изображены члены ее семьи, и фото 1912 года, на котором моей бабушке три года. С обратной стороны снимка надпись: “1912 год, фотографировались во дворе Василия Лизунова”. Есть еще одна фотография, на которой бабушка написала в 1992 году: “Пишу от нечего делать, уже никого нет в живых, одна я осталась…”
Бабушка писала стихи, отсылала их в литературные журналы, ей присылали ответы, что они нуждаются в обработке. Именно она была связующим звеном с моими корнями. Отец уже меньше интересовался этими вопросами, он был коммунистом брежневского призыва 1964 года. В роду у него были кулаки, и это его немножко смущало. Если дома шел разговор на повышенных тонах и мама называла его кулаком — это было все!
РЕВОЛЮЦИЯ
— В перестроечные годы начали восхвалять дореволюционный период России, как вы к этому относитесь?
— Неоднозначно. Ведь сколько было разных моментов и до 1917 года! Не все так было гладко, как стали писать в годы перестройки, почитайте хотя бы Бунина. Тоска дремучая! Можно ведь все охаять. Я, допустим, смотрю какие-то документы по дореволюционной истории. Ведь сначала была Февральская революция. Но как повел себя тот же Николай I? Очереди за хлебом, нарастание недовольства — все это зрело, и первая мировая война стала толчком к событиям, которые произошли.
Мы сегодня живем в такое время, когда есть гувернантки, кормилицы, няни. Кто их нанимает? Просто богатые люди, которые могут себе это позволить. Сегодня разве нет частных предприятий, на которых работают люди? А в советские времена это называлось эксплуатацией. Говорили: вот на помещика гнули спины от темна до темна. Но они ведь просто работали на хозяина, выдвигали свои материальные требования, которые позже переросли в политические.
Война
— Вы говорили, что во время войны некоторые экспонаты были утеряны. Хотелось бы знать об этом подробнее.
— К началу Великой Отечественной войны в нашем музее было много мемориальных вещей, коллекций, но не всё, к сожалению, было эвакуировано. В первые дни войны власти решили, что все учреждения культуры должны работать, чтобы не создавать паники. Да и была уверенность, что от Бреста немцев погонят. Эвакуация экспонатов в Сталинград свидетельствует о том же: никто не предполагал, что война будет такой тяжелой. Когда враг приблизился к Сталинграду, наши коллекции стали переправлять на баржах по Волге в Камышин и Урюпинск. Часть вещей передавали в госпитали, чтобы поднимать дух раненых бойцов. Из эвакуации вернулась, к сожалению, лишь малая часть коллекций. Многие вещи были повреждены, холсты пришлось реставрировать.
— На территории парка до сих пор есть захоронения немецких солдат?
— В начале второй мировой войны решением Вермахта было учреждено кладбище в центре нашего города (в Западной Европе воинские захоронения находятся в центре населенных пунктов). В фондах нашего музея есть фотографии немецких могил с касками на них. Сохранились и кадры военной кинохроники об этом. Могилы занимали территорию от собора до центральной части дворца. Кроме немецкого, в парке было также итальянское кладбище. В начале 90-х годов прошлого века останки итальянских воинов по соглашению двух сторон были вывезены в Италию и там перезахоронены. Немецкие захоронения остались в местах, где никто не ходит. Вопрос о перезахоронении Германия не ставит, да и, в конце концов, решение о расположении здесь кладбища было принято именно немецкой стороной.
ЛИЧНОЕ
— У вас большая семья?
— Муж и дочь. Они понимают, музей для меня не просто работа, это часть моей жизни, причем значительная часть. Домашним хозяйством занимаемся все понемногу. В прошлом году было 25 лет, как я состою в браке. Очень скромно мы отметили эту дату, муж принес цветы.
— Что для вас важно в личной жизни?
— Для меня главное — душевный покой. Чтобы какие-то моменты не травмировали мою душу. К материальным благам спокойно отношусь. Деньги нужны, чтобы обеспечить свою жизнь, но я никогда не занималась накопительством. Думаю даже, куда тратят свои деньги олигархи?
— В любовь верите?
— Любовь, на мой взгляд, это ответственность перед тем человеком, с которым ты связал свою судьбу. Нужно стараться не сделать ему больно. Ты понимаешь, что твоя жизнь связана с человеком, который не предаст, поможет в трудную минуту.
— Чего боитесь больше всего?
— Знаете, мне было страшно, когда не стало мамы. Она умерла в 54 года. Инсульт — и ее нет. Вообще хочу, чтобы не было таких страшных потерь, потрясений...
— Расскажите случай из детства, который вам запомнился.
— Я училась в первом классе. 12 апреля учительница Мария Адамовна спросила: “Дети, какой сегодня праздник?” А накануне я подслушала разговор моей бабушки и бабушки Химы: “Холодно что-то”. “Так еврейская же Пасха”... В классе — две руки. Одна из них — моя, вторая — Саши Козлова. Он тянет руку, и я тяну без памяти. И надо было Марии Адамовне выбрать именно меня! Встаю и говорю: “Еврейская Пасха”. Учительница как расхохоталась, а я не могла понять — почему.
Азбуку жизни постигали Нина ЗЛЫДЕНКО и Наталья ПРИГОДИЧ.
Фото Олега БЕЛОУСОВА
Реклама
