Безвозвратная потеря

Гомельчанка Людмила Яковенко, много лет искавшая могилу отца, наконец узнала о том, что он похоронен в Санкт-Петербурге.   С Московского вокзала до станции Колпино Людмила Николаевна Яковенко отца своего не помнит, но любовь к нему пронесла через всю жизнь. Знает по рассказам родственников, что последний раз он дер­жал ее на руках, когда ей было 9 месяцев. Затем пропал куда-то. А потом началась Великая Отечественная... И больше никаких вестей. Женщина до сих пор пытается понять, почему ее мать никогда не искала его. Еще в детстве Людмила решила самостоятельно приступить к поискам. — Мы жили тогда в Ленинграде. И вот в неполные 15 лет я сажусь и пишу письмо Клименту Ефремовичу Ворошилову. Описываю все, что знаю из разговоров о своем отце, где он служил, откуда родом. То, что призывался из Ленинграда, знала точно, — вспоминает она. — Два года не было никаких известий и вдруг меня вызывают в Петроградский военкомат и вручают извещение о том, что отец погиб осенью сорок первого. Мать тогда ругалась страшно: «Зачем ты его ищешь?» и сразу же порвала похоронку на мелкие кусочки. — Мы жили очень бедно, и я теперь понимаю, что мама сознательно отказалась от пособия, которое мне полагалось как дочери погибшего, — говорит Людмила Николаевна. — Что-то произошло между ними такое, чего мама не смогла простить отцу даже после его смерти. В 1959 году Людмила Николаевна снова обратилась в Петроградский военный комиссариат Ленинграда с просьбой продублировать похоронку на имя отца. Кроме этого документа никаких сведений о месте его гибели и захоронения у нее не было. Все послевоенные годы Людмила Николаевна не прекращала поиски. И только в этом году ей удалось узнать, что имя стрелка Егорова внесено в «Книгу защитников Ленинграда», а также в Книгу Памяти «Ленинград. 1941 — 1945 годы», и что похоронен он на воинском участке гражданского кладбища Колпино. В семейном архиве Людмилы Яковенко хранится переписка с различными российскими ведомствами. На документах значатся Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации, военный комиссариат Санкт-Петербурга, правительство Санкт-Петербурга... Какие-то из запросов в эти ведомства ей помогал отправлять военный комиссар по Гомельской области, какие-то она писала от своего имени. И вот результат: в одном из писем, под шапкой «Архивная справка», говорится, «по документам учета безвозвратных потерь сержантов и солдат Советской Армии установлено, что стрелок 68-го стрелкового полка 70-й стрелковой дивизии красноармеец Егоров Николай Михайлович погиб 29 ноября 1941 года». В другом сообщается место захоронения и как проехать к кладбищу: «с Московского вокзала Санкт-Петербурга до станции Колпино»... — Много лет я мечтала узнать об отце больше, чем сообщалось в похоронке, — говорит Людмила Николаевна. — Сейчас меня переполняют чувства! К тому же, с Ленинградом связано много детских воспоминаний...   Неразгаданная тайна О том, что история ее родителей окутана какой-то тайной, Людмила поняла еще в раннем детстве. Но до сих пор так и не разгадала ее, разве что докопалась до каких-то отдельных моментов. — Это сейчас брошенные дети, а тогда были дети погибших, — рассуждает она. — Для меня было очень важно знать как можно больше об отце. Людмила Яковенко относится к людям, которые сохраняют в памяти мельчайшие детали прошлого, не романтизируя их и не приукрашивая. Ее бабушка по маминой линии служила в дореволюционном Петербурге экономкой у немецкого барона. Когда выходила замуж, он подарил ей немецкий фарфоровый сервиз на 24 персоны. Затем началась Столыпинская реформа, желающие могли получить землю. Дед взял себе участок неподалеку от города Великие Луки. Семья много трудилась и была зажиточной. Наверное, служба у барона наложила отпечаток на мировоззрение бабушки: она стала делить людей по двум признакам «хорошая порода» и плохая. К плохой относила тунеядцев и пьющих. Потому дочь свою Сашу, которая была романтичной и образованной, выдала замуж «по сговору» за парня из такой же зажиточной крепкой семьи Егоровых. Жених Николай был моложе невесты на несколько лет, он даже в армии-то не служил. А Саша любила тогда другого парня, менее «породистого». — Кто знает, как все у родителей сложилось бы, если бы не служба в армии, затем финская война, на которую его забрали, потом снова служба в армии, затем Великая Отечественная... Мама была молодая, а муж то в армии, то на войне, — говорит Людмила Николаевна. — Они вполне могли бы притереться друг к другу, но вместе им так и не довелось пожить. Было еще одно обстоятельство, о котором она узнала гораздо позже. До войны, когда отец проходил службу в армии в Ленинграде, он приходил по выходным домой в увольнение. В один из дней он застал в гостях у молодой жены незнакомого парня. Скорее всего, тогда и образовалась трещина в их отношениях. — Папа куда-то исчез и маму часто спрашивали: «Саша, а где твой Коля?» Она отвечала: «Да погиб на финской войне». Однажды знакомая, не выдержав, возмутилась: «Ты чего врешь? Он у меня за стенкой с Анькой живет». Людмила никогда не была вписана в паспорт матери. Жили они под разными фамилиями. Людмила — Егорова, а мать — Лукашова. У матери было много ухажеров, при них она просила дочку называть ее не иначе как «тетя». — Но, тем не менее, я благодарна маме за то, что она очень много пережила со мной в блокаду: не бросила меня, не отдала на теплоходы, увозившие детей на Большую землю. Фашистские мессершмиты постоянно сбрасывали бомбы на Ленин­град, бомбардировали и теплоходы. Много детей, которых пытались таким образом спасти от голода, погибали — только панамочки на воде... Мать Людмилы ходила рыть окопы. У нее была гавайская гитара, играя на которой, она зарабатывала на еду. Приносила домой 50 — 100 граммов хлеба. Гитару очень любила, но когда совсем нечего стало есть, обменяла ее на буханку хлеба. — Помню, как она рыдала в тот день: «Моя гавайская гитара...» Словом, дочку Саша любила. По-своему, как умела. Но тепла в их отношениях не было: ни разу она ее не поцеловала и не обняла. Судя по всему, она хотела замуж, и дочь, подрастая, постоянно ощущала себя обузой. — После войны мама получала 16 килограммов муки, из которой пекла лепешки. Я за эту лепешку — и к пленным фашистам. Они меня гладили по голове, благодарили. И так приятно было, потому что именно доброты мне не хватало в жизни. А дома мать — в крик: «Опять ты взяла, немчура!» Но у меня ни к кому не было ненависти... Образ Саши почему-то вызывает ассоциации с Любой из «Военно-полевого романа» Тодоровского: война до неузнаваемости преобразила эту романтичную когда-то девушку... Мать Людмилы ушла из жизни рано, в 48 лет. Никогда прежде она не ездила в Великие Луки, в те места, где у них была свадьба с Николаем. А тут вдруг села в поезд и поехала. — У бабушки моей была подруга, цыганка Домка. Вот моя мама встретилась с сыном Домки, взяли они гитары в руки, сначала спели, а потом она вышла сплясать. Веселье продолжалось... Мама тихо ушла в другую комнату, где у нее остановилось сердце. ...Парадоксально, но сервиз, подаренный бабушке немецким бароном, разбил во время войны фашист, проверяющий железным ломом, не припрятано ли чего во дворе. У бабушки в тот момент случился обморок, настолько она дорожила этим свадебным подарком. — Моя жизнь сложилась во многом благодаря бабушке, которая меня очень любила, — улыбается Людмила Николаевна. — Она была мудрой, учила многому. Несмотря на все ужасы войны, которые пришлось пережить, бабушка до последних дней терпеть не могла, когда при ней слово «немцы» отождествляли со словом «фашисты». И мне почему-то всегда режет слух звучание в таком контексте... * * * Недавно Людмила Николаевна перенесла несколько сложных операций. Говорит, как только пойдет на поправку, обязательно съездит на могилу своего отца.